На вверенном участке у меня даже комары летали и жужжали по моему дозволению. Так мы берегли покой и безопасность наших учёных, чтобы они в комфортной обстановке создавали надёжный щит для нашей родины. И получил я майора. Как и предрекал товарищ Зверь.
Потом умер товарищ Сталин. Но я как-то не очень патриотично реагировал на эту трагедию. Работы было много. Возникли проблемы, и их надо было срочно решать. А товарищ Берия пошёл в гору и забрался на самую вершину. Я за него радовался. Но он не смог закрепиться, и его столкнули. Он слетел и разбился насмерть как агент многих разведок мира и узурпатор власти. На вершине что-то происходило, но нам это было непонятно. Мы работали. К тому же надо было оживить личную агентуру, и меня опять стали готовить к поездке в Париж.
Но тут сверкнуло и внизу: Зверя повязали, а вместе с ним и меня. Меня как активного участника антипартийного заговора и спецагента товарища Берии. Я тогда о себе ещё больше узнал, чем при первом аресте. Я должен был ликвидировать неугодных товарищу Берии членов политбюро. Смешно! И я очень смеялся, когда вещдок – шинель товарища Берии – мне опять предъявили. Смеялся до тех пор, пока приговор не огласили – на всю катушку. Тут и всплакнуть пришлось.
И снова встретил меня стуком алюминиевых ложек о чашки параллельный мир уродов. «Да здравствует восстановленный мир социалистической законности и ленинских принципов руководства!» – ежедневно вещали газеты и напоминали котелки поминальным звоном о прошлой жизни. Надежды не было. Теперь точно. Таков демократический закон – суров и грозен он.
В виде исключения отправили меня в образцовый лагерь, где строго соблюдается законность. «Социалистическая, надеюсь», – сказал я. «Конечно. Не как при диктатуре». И на том благодарствую.
Зона была образцово-показательная, там законность и порядок блюли. Особенно блатные. Те пикнуть не смели. Такой был там начальник лагеря и с вновь прибывшими знакомился лично, не по анкете. Дошла очередь и до меня. Вхожу: «Гражданин начальник…» И онемели мы оба. Медведь передо мной. И он от радости начал выражаться. Мат в его исполнении был вершиной художественного сквернословия. Лагерь замирал в восхищении и страхе. Все знали: начальник без причин не выражается. А тут ещё и пьёт… Значит, жди попраний социалистической законности.
Особенно то блатных касалось. Правда, попрания были. Меня просить стали: сходи поговори, из-за тебя же. Я и пошёл. Он мрачный. Водки налил: «Пей». – «Не буду». – «Почему?» – «Нельзя мне. На испытаниях изделий задело меня, как выпью, голова начинает». – «Что молчал?» – «Раньше не было». И тут я узнал о себе такое… Что я не только герой войны, один в поле воин, выявивший кучу вражеской агентуры, но и весь израненный, истерзанный инвалид. Что у меня провалы в памяти и даже немотивированные, неожиданные припадки с потерей речи. И что меня ни на каких работах использовать нельзя. Много чего поначитали, когда комиссовали. И что меня не в лагере содержать надо, а в лучших санаториях. Как героя войны, естественно. И с его лёгкой руки сюда я и устроился…
Сварной лёг на ствол дерева и глядел вверх, где вместо неба была яркая листва, и запел:
– Досталось нам время такое, прошли мы сквозь годы и войны. У смерти в гостях мы не раз побывали. И я улыбаюсь тебе…
– Юрий Палыч, а если позовут, пойдёшь опять?
– Служить бы рад, прислуживаться тошно.
Он глядел в разноцветное небо.
Что он там видел и кого?
И пел.
Очень вовремя мы родились, где б мы ни были.
С нами Россия.
Я тоже смотрел вверх, прищурившись, и всё превращалось в яркое осеннее небо.
Лучики солнышка пробивались сквозь листву и на разноцветном небе вспыхивали звёздочки вновь рождённых мною миров. Разноцветное небо во вспыхивающих звёздах. Так же вспыхивали лучики на камешках ожерелья княжны. Они играли, разговаривали со мной.
Сейчас княжна видит с высокого берега море осеннего, прощального цвета. И когда подует ветер, кажется, что цветные волны шумят на море. И княжна любуется ими.
Я приду к вам, княжна, в следующую навигацию. Когда лес напротив разной зеленью окутается, как облачками. Так бывает только весной. Я обязательно приду, и мы встретимся.
– И ты с ней встретился… с той, с первой, с которой было в первый раз? – спросила Молодость.
Через много лет в апреле я приехал в Мысы.
Была большая вода, и она всё прибывала. Пойму Оки затопило. И на лугах даже верхушек дубов не было видно.
Большая вода весеннего половодья Оки – в ширину двадцать – двадцать пять километров и до горизонта по течению.
Дул низовик, и двухметровые волны накатывали на берег. Такой воды не было лет сто. И это было хорошо для поймы. Но большая вода приносила и беду.
Сто лет назад она даже затопила Мысы, размыла старое кладбище, гробы поплыли меж домов, мимо лодок с молодыми влюблёнными. Старики предрекали большую беду и молились, чтобы отвести её. Напрасно молились, не помогло. Она пришла с новым строем.
Я шёл по берегу, слушая шум волн. А волны напоминали о том, что под большой водой. Вот только вспомнить не так просто, когда не видишь те места и тех, кого уж нет.