— Генерала Киреева. «Особые отделы Юго-Западного военного округа». Малым тиражом печатались — что-то в районе пары сотен экземпляров. Валялись по военторгам и библиотекам воинских частей до перестройки, а дальше в запасниках, пока не списали и не распродали за ненадобностью. Обычное дело, в общем. Просто надбавка к генеральской пенсии. Я эту книжку нашёл и прочитал только потому, что там дед мой двоюродный упоминается.
— Ну да. А там ещё кто упоминается?
— Старлея ГБ Артюкова С. В. мы уже видели. Там обелиск стоит — всё чин чином. Младлея Веригина С. В. вот подняли сейчас. Ещё в той книжке расписаны места захоронения сержанта милиции Алтаева П. М. и сержанта Пряхина А. С. Да вот! Смотри, — нахожу, наконец, место в мемуарах, отведённое нашему Особому отделу, — Там даже примерные координаты указаны. А Пряхин А. С. — дед мой и есть.
Передаю НШ отряда электронную книгу.
— Так… Ага… Ага… Ну… Понятно, в общем. Знаю оба эти места. Там, кстати, их тоже вооружёнными положили. Уважали, наверное. Там, где эти две могилы так же, как рядом с Артюковым — наши бойцов поднятых хоронили. В общем, мемориалы небольшие и там, и там. Поедете деда навестить — не промахнётесь.
— Понятно. Спасибо. А что с Веригиным дальше?
— Да тут дело ясное. Посмотрим родственники у него есть, нет. Если есть у него кто, и захотят они его дома захоронить — отправим домой. Если нет родственников, или возражений от них не будет — вызовем взвод из военкомата и захороним рядом с другими бойцами с воинскими почестями. Видел на кромке леса братские могилы? Вот там.
— Спасибо вам, парни. Большое дело делаете.
И снова дороги и воспоминания, и болтовня ни о чём…
Вот оно — то самое место, где я волок на себе Пашку Алтаева… Не успел я тогда дотащить его до медиков… Не успел… Всплывают в памяти тоскливые глаза медсестры и её тихое: «Всё…» И вот она — откопанная мной тогда могила… Прости меня, Пашка… Спи спокойно.
Снова вперёд… Почти как тогда — только комфорта побольше. Всё же тогда мы шли пешком, а сейчас катим на автомобиле. А ещё… Ещё тогда мы прогрызали себе путь, поливая его кровью — и своей, и чужой…
А вот и то место, где мы прорывали боевые порядки фрицев по пути к своим… И вот она… Могила… Моя?.. Дедова?..
Кажется, что голова сейчас просто лопнет… Гул в ушах… Острая боль прошивает грудную клетку ровно там, куда тогда прилетела пуля… «Здравствуй, Лёха…» Как же больно…
Всё вокруг заволакивает какая-то непонятная серая пелена… Виден только обелиск и… Стоящий перед ним мой двоюродный дед — сержант Пряхин Алексей Степанович. Он такой, каким и был на единственной виденной фотографии: молодой, спокойный и строгий. Он стоит рядом с обелиском в отутюженной красноармейской форме, лихо сдвинутой набекрень пилотке и надраенных сапогах. Алексей Степанович… Лёха задумчиво смотрит на обелиск, а потом вглядывается мне прямо в глаза. Смотрит молча несколько секунд, а затем кивает и говорит с улыбкой:
— Спасибо! — поворачивается чётко через левое плечо и уходит в туман…
Пелена рассеивается, будто её и не было. А я… Я стою на коленях перед его могилой, опёршись рукой и лбом об обелиск… Кто-то трясёт меня за плечи, хлопает по щекам… Слышу взволнованный Кирин голос:
— Толя! Толя! Ты что? Что с тобой, Толя?
— Всё в порядке, Родная, — хриплю я, с трудом расцепив сжатые зубы, — Всё хорошо… Просто… Весь день за рулём… Устал…
Смотрю на обелиск с красной звездой и скромной табличкой, на которой, как и положено: воинское звание, ФИО, дата рождения и дата смерти. «Прощай, Алексей Степанович… Прощай, дед… Спи спокойно… И да примет Отец тебя в Ирии в дружину его…»
— Толя! Вставай! Пойдём в машину — посидишь, отдохнёшь!
— Да, да… Конечно… Идём, Родная… — меня, наконец, окончательно отпустило. Теперь, действительно можно идти.
ЧАСТЬ 6. Разговор по душам.
Сидим в салоне. Молчим. Продолжая пялиться на обелиск, подрагивающими пальцами я вытягиваю из пачки сигарету. Прикуриваю… В голове тягуче перекатываются мысли: «Вот, ведь, оно как… Значит должен был я прийти сюда. Прийти, чтобы попрощаться с дедом, чтобы отпустить его… Так и сделано… И что теперь?.. Всё?.. А, ведь, кажется — да. Можно продолжать жизнь? Пожалуй, тоже — да. Ну, что… Значит живём.»
— Толя… — в голосе Киры напряжение и решимость, — Ты живой?
— Конечно. Видишь: сижу, вот, курю.
— Нам нужно поговорить.
— О чём именно, Кир?
— О тебе, Толя. О тебе.
Улыбаюсь смотрю моей Радости в глаза:
— Конечно. Давай поговорим. Спрашивай.
Кира нервничает. Несколько секунд она неотрывно смотрит мне в глаза, закусив губу. Наконец решается:
— Что с тобой, Толя? Ты здорово переменился с Нового года. Ты совсем другой стал…
— Какой?
— Ну… Чёрт… Более взрослый, взвешенный, что ли… Не знаю… Иногда кажется, что ты уже жизнь прожил… И ты СОВСЕМ иначе относишься ко мне…
— Хуже?
— Нет. Я, наверное, всегда мечтала, чтобы ко мне относились именно так…
— Тогда что не так, Кир?