—Может, ты возьмешь ту, Галли?
—В платье? Нет, Сара. За нее не дадут и пяти фунтов. Ее можешь оставить себе.
—Что ж, Галли, — и она по-старушечьи вздохнула, глубоко и умиротворенно. — У тебя на нее больше прав. Не стоит нам снова ссориться, в наши-то годы.
—А мы никогда и не ссорились, Сэл. Только расходились во мнениях.
—А ведь хороша я была, когда ты писал этот портрет. Ты тогда мною очень гордился.
—Да, ты была хороша. Взгляни на картину.
—Может, мы и ссорились... Но мы были молоды... Хорошо быть молодым.
—Мы и сейчас не так уж стары.
Она покачала головой:
—Ты и представить себе не можешь, какой старой я себя чувствую! До мозга костей.
—Ну-ну, Сэл, не унывай. — Я взглянул на ее заплывший глаз, вспомнил, сколько у нее напастей и как здраво она сейчас распорядилась картиной, и растрогался. И поцеловал. Но не попал в губы, потому что мы столкнулись носами. Со смерти Рози, то есть уже десять лет, я ни с кем не целовался и совсем забыл про это естественное препятствие. — Лучше тебя у меня никого не было, Сэл. И красивее. Утеха для глаз и всего прочего тоже. Красивая мы были пара.
Сара заулыбалась, и на ее щеках под красными прожилками выступил румянец... Она закачала головой.
—Да, Галли, ты всегда получал все, что хотел. А ведь, правда, у меня была неплохая фигура.
—И сейчас еще неплохая, — сказал я.
—Во всяком случае, не такая плохая, как ты думаешь, — сказала Сара, подарив меня таким взглядом, что я расхохотался. Был еще порох в пороховницах!
—Образец женщины.
—А ведь ты не видел, какая я была когда-то, Галли. Ведь я уже пятерых выкормила, когда ты стал писать меня. А когда я только пошла в служанки, талия у меня была девятнадцать дюймов.
—Эх ты, дурочка. Портить такие формы!
—Знаешь, на мой взгляд, ты сделал мне бедра чуть пышнее, чем они были. Я тебе и тогда говорила. Это не мои бедра, Галли. Они больше похожи на бедра Рози.
—Нет, это твои бедра, Сэл. Бедра всегда были твоим сильным местом. Жаль, что весь мир не мог любоваться такими бедрами.
—Они были неплохой формы, но ты сделал их слишком мощными.
—Бедра и должны быть мощными. Краеугольный камень всей постройки. Очаг в доме. Алтарь в церкви. Основа цивилизации. Средиземноморский бассейн. Ось, вокруг которой вращается мир.
—Голубой занавес хорош.
—Ты хочешь сказать, хорошо оттеняет некий треугольничек.
—Треугольничек? Ты хочешь сказать...
—Левую щечку.
—Ах ты, шалунишка, — сказала Сара, совсем уже оживившись. — Да и цвет кожи не совсем мой. Вряд ли я была такая розовая, разве что... если долго сидела на гальке.
—Чудесный цвет. Как у младенца.
—Да, кожа у меня была неплохая. Когда после первых родов я стала делать массаж, массажистка уверяла, что в жизни не видела такой кожи. Но ты удлинил мне подбородок, Галли. Я знаю, он чуть-чуть широк. Но, честное слово, ты сделал из меня злодейку из «Марии Мартин» {49}
.
—Зато я подправил тебе нос.
—Удивительно, как белое пятнышко оттеняет это место. — И она показала носком туфли на грудь.
—Да, — подтвердил я. — Твоя левая — совершенство.
—Ну раз ты сам начал, так уж я скажу: для женщины, выкормившей пятерых, да еще таких сосунов, просто чудо, что грудь у меня не стала как старый кошель.
—И вот тут, от подмышки к соску, хорошо получилось. Превосходно. Какие холмики...
—И признайся, они были у меня тугие.
—Тугие. Как головки датского сыра.
—И на редкость белые.
—На редкость. Как взбитые сливки.
—Знаешь, Галли, нянька, бывало, глаз от них оторвать не могла, когда я кормила. Мне даже не по себе становилось. Она уверяла, что ни у кого не видела грудь такой красивой формы. А она-то их столько перевидала на своем веку! Сотнями. Как скотник кормовую свеклу.
—Взгляни на эту жилку. Какой мазок! Нет, черт возьми, чем-чем, а кистью я владел.
—Мистер Хиксон тоже так считает. Он говорит, что у тебя был удивительный дар и что ты только раз сумел использовать его до конца — когда написал мой портрет. Ничего лучше «Ванной» ты не написал.
—Ты хочешь сказать, ничего забористее.
—Если ты не написал бы ничего, кроме этой картины, ты все равно остался бы жить в веках. Это мистер Хиксон мне сказал.
—Если бы я ничего больше не написал, Сэл, лучше бы мне быть не художником, а фабрикантом губной помады.
—Никогда не забуду, с каким нетерпением ты срывал с меня платье, и я никогда не знала зачем — то ли положить меня на постель, то ли посадить перед мольбертом. Ты очень любил рисовать меня, Галли. Ведь правда?
Она стояла — циклоп с заплывшим глазом — и не могла налюбоваться на свое изображение. На щеках ее были следы слез.
—Ты, верно, каждый вечер глядишь не наглядишься на свой портрет, Сэл. Смотри-ка! Даже углы замусолила.
Она покачала головой:
—Я и думать о нем забыла.
—Ну-ну, Сэл. Ври, да знай меру.
—Раньше я, бывало, нет-нет да взгляну на него. Чтобы вспомнить счастливое времечко. Но с тех пор, как я живу здесь, — ни разу. Не до портрета мне.
—А сейчас ты приободрилась. Все из-за портрета. И у меня от него на душе веселей стало.
—Да уж что говорить. Тебе было чем полакомиться.
—Было, дай тебе Бог здоровья. Он наделил тебя всем, что положено женщине.
—И как я радовалась за тебя, Галли.
