—И за многих других.
—Ну нет. Мне только с тобой было хорошо. И только с тобой я чувствовала себя королевой.
Старушка так распалилась, что я испугался, как бы она не дала задний ход.
—Мне, Сэл, пора, — сказал я. — У меня в час свидание с маклером. Послать тебе чек на двадцать фунтов или занести наличными? — И я наклонился, чтобы взять картину.
Но Сара тоже наклонилась и схватила ее с другого конца.
—Послушай, Сэл, — сказал я. — Не станешь же ты идти на попятную?
—Но, может, ты все-таки возьмешь ту? — сказала она.
—Нет, та не пойдет. На нее даже смотреть не станут. Будь умницей, Сэл. Ну какой тебе прок держать ее под замком в сундучке? Не такая же ты дура, чтобы отказаться от двадцати звонких монет, ради удовольствия любоваться собой — такой, какой ты была двадцать лет назад.
—А ты рассмотрел ту картину? Взгляни, как ты замечательно написал шелк. Право, она много лучше этой.
—Ах ты, старая грымза! Все еще не нагляделась на себя? Все еще в себя влюблена?
—Да нет же, Галли. Какое там! Мне так горько на нее смотреть, что я даже плачу.
—Скажи, есть на свете хоть что-нибудь, кроме собственной особы, что тебе дорого?
—Ах, Галли! Как ты можешь так говорить! Уж я ли не была тебе доброй женой и доброй матерью твоему Томми?
—А я и был частью тебя самой. И Томми тоже. Я был твоей грелкой в постели, а Томми — сердечными каплями.
—Я чуть не умерла, когда ты ушел от меня.
—Охотно верю. Все равно что лишиться левой ноги или передних зубов.
—Бог свидетель, Галли, ты всегда делал со мной все, что хотел. Ты разбил мне нос, а я вернулась
к тебе. Ты щипал меня и колол зад булавками, длинными булавками. А я терпела. Ты был жестоким мужем, Галли.
—А ты распутной бабой.
—Конечно, и я не без греха. Только не тебе называть меня распутной бабой. Если я и распутничала, как ты говоришь, так для твоего же удовольствия.
—Ты даже не хочешь вернуть мне мои же картины, когда они мне так нужны.
—Что бы ты ни говорил, Галли, а со мной ты был по-настоящему счастлив. Сам же не раз повторял, что счастливее тебя нет на свете.
—Ну-ну, Сэл. Заверни мне картину, и я пойду.
—А помнишь, как ты увивался вокруг меня в тот день, когда кончил писать эту картину?
Я взял картину, скатал ее и сунул под мышку.
—Нет, Галли, так нельзя. Ты помнешь ее! — вскрикнула Сара.
Она была готова разрыдаться над своим сокровищем. Мне стало жаль ее. Этот этюд, подумал я, лучший экспонат в музее старой плутовки. Святая святых храма. Она смотрит на него каждый день и повторяет: «Какая я была красотка, и как я пожила! Все мужчины за мной гонялись. И неудивительно!. Посмотри сюда, и сюда, и вот сюда». Да, старушке трудно примириться с такой утратой. И я ласково ущипнул Сару.
—Ах, Галли, пожалуйста, не попорть ее.
—Я? Испортить?
—Краски могут потрескаться. Дай я заверну ее как полагается, проложу газетой. Как я всегда делала. Нехорошо, если твоя чудесная картина потрескается.
—Моя картина или твой портрет? — Животики надорвешь над ее уловками.
Но я отдал ей картину, чтобы она завернула ее в бумагу. И хорошо, что отдал. Потому что пока она возилась с нею в спальне, в передней послышался топот Байлза. Счастье, что он не застал нас вдвоем. При виде меня он застыл, как вкопанный, и выпучил глаза. Пар в котле подымался. Сейчас заработают колеса.
—Так, — сказал он наконец и поднял кулак величиной с совок.
—С добрым утром, мистер Байлз, — сказал я. — Вот зашел проведать миссис Манди, старого друга нашей семьи.
—Так, — сказал Байлз, и колеса застучали.— Вон!
Сара сунула мне в руку сверток, и я поспешил удалиться.
Профессор заходил-таки ко мне утром, пока меня не было. Вынюхивал свой пай. И я уже было решил, не откладывая дела в долгий ящик, шагать в Кейпл-Мэншенз, чтобы сбыть товар, как вдруг мне пришла в голову благая мысль еще раз взглянуть на картину, чтобы определить, не лучше ли она смотрится на подрамнике. Любители вроде Бидера, да и маклеры тоже, зачастую неспособны оценить картину, если она снята с подрамника.
Я развернул сверток. Кроме четырех рулонов туалетной бумаги, тщательно упакованных в газету, в нем ничего не было. Я так обомлел, что не мог даже выругаться.
Тогда я, конечно, вспомнил, что Сара уходила за веревочкой перевязать пакет. И довольно долго отсутствовала. И я рассмеялся. Что мне еще оставалось? Не бросаться же к старой мошеннице, чтобы перерезать ей глотку. Даже мысль об этом приводила меня в неистовство. Наверно, потому, что Сара глубоко вошла в мою плоть и кровь. Я ее любил. А убивать близкого человека, даже мысленно, крайне опасно. Можно вывести из строя весь механизм. Застопорить мозги. И просто сорвать предохранительный клапан.
Я немного погулял по набережной. Подышал ветром. Полюбовался весенними деревьями на левом берегу, в лучах заходящего солнца. Словно языки пламени на латунном небе. Заляпанная солнцем латунь. А река как бренди.
