—А почему он должен был ослепнуть?
—Это ему подходит, вашему Спинозе, Алмазной Смерти.
—Что вы хотите этим сказать? Что значит Алмазная Смерть?
Я и сам этого не знал, пока Плант не спросил меня. А тут я вдруг увидел алмаз, грани его переливались всеми цветами радуги, хотя сам он был неподвижен. Холодный глаз. Если бы его вставили в конец бура и стали бурить скалу, он раскалился бы... от него полетели бы искры...
—Спиноза был самый независимый человек на свете, — сказал Плант, — никогда ничего ни у кого не просил. Скорее бы умер... И так он и сделал. И помните, — сказал Плант, вдруг входя в раж, — он был счастливый человек. Счастлив созерцанием величия и великолепия Божьего бытия.
—Старый Миллионноглазый Глаз.
—Что вы хотите сказать? Что значит — Миллионноглазый Глаз?
—Не знаю.
А вспомнил я вот что — фотографию мухи, глядящей на электрическую лампочку. Муха не двигалась, лампочка тоже.
—Ему ничего не было нужно, — сказал Плант. — Созерцать может всякий. Неужели надо учить людей радоваться чуду жизни?
—Но почему он не ослеп?
—Это бы ничего не изменило. Он видел внутренним взором. Да, он бы всех и вся мог послать к черту.
—Он не мог бы больше шлифовать линзы. Интересная работенка.
Но Плант уже не слушал. Все это время он не сводил глаз со сковороды и тут вдруг снова бросился к плите. В тот миг, когда парень в синем джемпере переложил поджаренный хлеб с беконом со сковороды на оловянную тарелку, Плант схватил сковороду и крикнул:
—Благодарю вас. — И пошуровал кочергой в плите.
Но другой парень, в парусиновой рубахе, сказал:
—Благодарю вас, — и так ловко выдернул сковородку из рук Планта, что она исчезла прежде, чем он успел это заметить. Тут первый парень нахлобучил шляпу ему на глаза и изо всех сил толкнул его в угол.
—Иди почешись, старый пьянчуга.
Плант перелетел через всю кухню и так стукнулся о стену, что не сразу пришел в себя. Когда я поднял его, нос и губы у него были в крови. Я усадил его на ящик и сказал:
—Да, без сомнения, ангел благословил Дженни еще в колыбели.
И ангел, освятив ее рожденье, рек:
«Малютка, ты дитя веселия и нег.
Люби, но помощи в любви не жди вовек».
Плант продолжал шевелить губами, и я увидел, что они шевелятся сами по себе. Старый горемыка плакал. Это меня удивило. Но потом я подумал: вполне естественно. У него слишком развито чувство справедливости. Бедный старикан. Ему уже не избавиться от него... поздно.
—И, конечно же, она пользовалась успехом, — сказал я. — Мальчики бегали за ней. Потому что она была веселая. И один из них — не совсем уже мальчик, лет тридцати пяти, с женой и четырьмя детьми — стал ей докучать. Он все время ее подстерегал, и ходил за ней следом, и говорил, что без нее ему свет не мил, и прочее в этом духе. Обычная песня немолодого женатика молоденькой девушке. И обычно это так и есть. Тощий такой тип в очках с лысой головой огурцом и впалой грудью. Похож на чахоточного мирского проповедника. Но он был из образованных. Чертежник. По имени Рэнкин.
Плант вытер нос культей и вздохнул. Понемногу примирился со своей утратой.
— И как-то вечером, когда Рэнкин слишком уж к ней приставал где-то в темном переулке, Дженни дала ему пощечину. Горячая была девчонка. А вернувшись домой, сказала мне, что устала от Рэнкина. «Он проходу мне не дает, — сказала она, — мне это надоело». И вот на следующий вечер я вышел из дома, и, конечно, этот тип ждал в переулке. Я сказал ему, чтобы он сматывал удочки. Я вспомнил, что обещал заботиться о Дженни, и выпятил вперед грудь, не очень-то широкую, но все же шире, чем у него, и сказал: «Оставь мою сестру в покое, так тебя пере-так!»
