Бедняга, подумал я, такой безграмотный сукин сын, что не знает даже азбуки своего ремесла.
—Как, — сказал я, — крикетовед и не слышали, что такое гугли?! Медленный подвод мяча к воротцам, затем резкая подача вверх, так, что отбивающий не знает, где его ловить. Вы начинаете, скажем, с современных веяний в искусстве и влияния сюрреализма, затем резко сворачиваете на первоклассного Сарджента {31}в собрании сэра Берроуза Молдиворпа {32}. Упоминаете, что сэру Молдиворпу предлагают за его картины большие деньги. Но сэр Берроуз в интересах нации пока что отверг все предложения и не собирается расставаться со своей уникальной коллекцией. И тут воротца падают, удар по средней спице. На следующий день все газеты сообщают, что картины из собрания сэра Молдиворпа поступают в распродажу в связи со смертью их владельца, для выплаты налога на наследство.
Профессор разгорячился. Запах жареной селедки кусал его за новое место.
—Мистер Джимсон, — сказал он, — если вы думаете, что, предлагая вашему вниманию мой проект,
я руководствовался какими-либо косвенными мотивами, кроме желания сделать ваши великолепные произведения достоянием широкой публики...
—Хиксоновы произведения, — сказал я. — Почему бы и нет? Это все входит в игру. Хиксон — делец. Я — художник. Он делает деньги из любви к искусству и нуждается в художниках, чтобы поддерживать свой дух. Я пишу картины из любви к искусству и нуждаюсь в деньгах, чтобы поддерживать свою плоть. Он хочет иметь рекламу для своих картин и получить от этого удовольствие, а я хочу получить деньги и писать новые картины. А вы хотите получить работу.
—Я вижу, вы самого низкого мнения о моих мотивах, — сказал профессор.
—Что вы! — сказал я. — Отнюдь не самого. Я знавал в свое время многих критиков — крысиков, — и некоторые из них были в своем роде гениями.
Кто-то поставил на плиту свиную отбивную, и ее запах стал перебивать запах селедки. Он достиг нас, как музыка из обетованной земли. Я не ел отбивных уже года два. Сало, косточка, слишком много добра пропадает. Но профессор, возможно, вырос в роскоши, и этот аромат был для него словно ветер пустыни для чертополоха. Ноздри его трепетали, упиваясь благоуханием мяса. Хмельной дух кинулся ему в голову. Он прямо опьянел.
—Мистер Джимсон, — сказал он. — Поскольку вы сами об этом упомянули, я возьму на себя смелость предположить, что вы страдаете от финансовых затруднений, временных, без сомнения.
—Вовсе нет, — сказал я. — Я к ним привык.
—Но ведь маклеры дали бы вам немалые деньги за ваши картины. Я знаю кое-кого, кто заплатил бы любую сумму за хорошее полотно.
—Я уже имел любую сумму, она выразилась в нуле минус издержки.
—Вы сами не знаете себе цены.
—А сколько я стою? Назовите цифру.
—Ну, это, разумеется, будет зависеть от картины. Если бы джентльмен, которого я имею в виду, мог посмотреть какие-нибудь определенные работы.
—Конечно, проф. Если ваш друг не поленится съездить в Девоншир, он найдет в Энкуме лучшее, что я создал.
Алебастр вынул записную книжку.
—В Энкуме, мистер Джимсон?
—Да, в деревенской ратуше. На торцовой стене под четырьмя слоями белил.
—Ах, фреска!
—Да, но я писал масляными красками на специальной штукатурке. Очень устойчиво.
—Боюсь, мой друг не в состоянии перевезти стену.
—Что ж, тогда могу предложить вам другое произведение, почти такое же хорошее, как то. Оно находится в Брэдбери, недалеко от Лидса. Я думаю, вам его уступят за семь с половиной шиллингов.
—Тоже фреска?
—Нет, полотно.
—Может быть, вы мне сообщите подробности?
И записная книжка появилась вновь.
—Иаков и его жены, угоняющие стадо Лавана.
—Очень интересная тема.
—И неплохо вышло.
—Где, вы говорите, картина? В Брэдбери?
—В последний раз, когда я ее видел, она служила ширмой в парикмахерской... правда, ее немного подкоротили и покрыли черным лаком, но и сейчас можно разглядеть глаза и кусок левой ноги Рахили.
—Какое варварство!
—Конечно, лучшая моя работа — это «Избиение младенцев»; боюсь только — ее вашему другу не получить. Она находится в холле терапевтического общества, возле Чип-сайда. Но здание перешло к какой-то колониальной администрации, и им не понравились младенцы, потому что те без штанов. Ну, они заявили, что штукатурка может обвалиться, это опасно, взяли молоток и немножко постукали по ней. Большая часть и обвалилась.
—Я, кажется, слышал об этом скандале.
—Кто мог им запретить? В конце концов, они купили здание, почему бы им не распорядиться внутренней отделкой так, как они хотят?
—Произведения искусства должны быть священны для цивилизованных людей.
—Эти люди вполне цивилизованны. Носят штаны и не плюют на пол. Они плюют в камин.
—Я не могу легко относиться к подобным вещам, мистер Джимсон. Меня это глубоко возмущает.
