Я видела, что он поднял руку, но не: смогла шевельнуться. Он слегка коснулся моей щеки, потом поднял волосы и позволил им пробежать между пальцами. Затем положил мне руку на шею, ласково поглаживая ее. Я почувствовала, что дрожу. Он не сводил с меня взгляда. Я подняла руки, обняла его и притянула к себе. Он крепко прижал меня и коснулся губами моих губ.
Поцелуй не был страстным, скорее медленным и нежным, но он потряс нас обоих до глубины души… Я оставила его варить кофе, радуясь, что он, так же как и я, потерял дар речи, и бросилась в свою спальню. На лестнице всегда было темно, так что я щелкнула выключателем. Безрезультатно: очевидно, перегорела лампочка. Мой фен все еще лежал на полу, включенным в розетку. Я споткнулась о него в темноте, но, похоже, не повредила. Отодвинув его ближе к стене, я вошла в спальню, чтобы переодеться.
Пока я сбрасывала платье и натягивала джинсы и хлопчатобумажную рубашку, Грег приготовил кофе и отнес поднос в гостиную. Я нашла его у балконной двери.
– Прелестный сад, но довольно запущенный, – заметил он, не оборачиваясь.
– Знаю, надо будет что-то сделать, но я ничего в садоводстве не понимаю. Тут я совершенно беспомощна. Моя подруга Джози даже называет меня «Смерть комнатным растениям». Видно, в этом я пошла в отца.
– Но твой отец наверняка любил этот сад. Уверен, что именно он и сделал его таким.
– Откуда тебе это известно?
– Бетани, насколько хорошо ты знаешь своего отца?
– По-видимому, не слишком, – с горечью призналась я.
Сев в кресло у камина, я обеими руками взяла кружку с кофе с журнального столика. Грег сел напротив. Я вспомнила свои грезы в первый вечер. Они закончились тем, что я в своих мечтах заметила его настороженный взгляд. Именно так он смотрел на меня сейчас.
– Мне хотелось бы, чтобы ты ответил на мой вопрос, – сказала я.
Он опять не дал мне прямого ответа.
– Я знаю, что твой отец – художник…
– Что же, я и этого не знала.
– Мне довелось видеть некоторые из его работ…
– Которых я никогда не видела.
– Я это понял тогда, в монастыре. Ты так… бурно прореагировала, когда увидела его рисунок. Ну, а что касается этого сада, то я видел наброски, эскизы сада, пояснительные записки.
– Где?
– В галерее.
– Работы моего отца есть в галерее? Почему же я их никогда не видела?
– Потому что он, похоже, бросил писать, когда увез тебя отсюда. Все его работы, которые можно увидеть, относятся к давним годам, и их очень немного.
– Грег, когда ты решил делать передачу о монастыре, ты знал, что я буду здесь?
– Конечно нет. Я и понятия не имел, кто сейчас живет в Дюн-Хаусе.
– Сейчас?
Он улыбнулся моей подозрительности.
– Я же уже говорил, что жил одно лето в Ситонклиффе, когда был мальчишкой. Твой отец был талантливым и начинающим преуспевать художником, к тому же в таком маленьком городке всегда сплетничают о жильцах большого дома.
– Ты знал, что я только что приехала?
– Ну, я догадался, вспомнив твою реакцию на мой вопрос об отпуске. Знаешь, я ведь приехал сюда за пару дней до тебя, – продолжил он, – и сомневаюсь, что вернулся бы сюда, не найди я ту старую рукопись.
– И на этот раз ты не живешь на трейлерной стоянке. – Грег улыбнулся. Нет, он не дождется от меня вопроса о том, где же он остановился на этот раз. Пусть играет в свои глупые игры, если ему так хочется. – Я приехала, потому что бабушка оставила мне этот дом… то есть он будет моим, если я соглашусь.
– А что ты решила?
– Думаю, я соглашусь.
– Замечательно, мне не придется обсуждать мои планы с кем-нибудь еще! Теперь насчет обещанных переводов… – Он допил кофе и сходил в холл за кейсом. – Вот, я их тебе оставляю. Мне неловко присутствовать, когда ты их будешь читать. – Он положил папку на кофейный столик.
Стоя в дверях, я глядела на отъезжающую машину. Мне хотелось спросить его о многом, но, хотя Грег и отвечал охотно, он установил некоторые границы. А еще я не была уверена, что он всегда отвечал мне правдиво. Он не лгал насчет причины своего возвращения в Ситонклифф. Однако я ощущала: он знает значительно больше о моей семье, чем может знать человек, проживший здесь неподалеку вместе с матерью всего одно лето. Откуда, например, ему известно, что отец «увез меня отсюда»? Наиболее приемлемым объяснением было то, что лето, проведенное им тут, было тем самым, когда умерла моя мама.
Я не могла заснуть. Лежала в постели, с каждой минутой все больше возбуждаясь, будто у меня лихорадка, пока наконец не встала и не подошла к окну. Приоткрыла его немного, чтобы впустить прохладный воздух.
Ночь выдалась безлунной, на море белели клочья тумана.
В такое состояние меня привели сделанные Грегом переводы стихов. Простые, полные энергии, они восхваляли жизнь мужчин и женщин на земле. В них высказывалось сомнение насчет возможности будущей вечной жизни. Да, как ни набожны были монахи, в ханжестве их нельзя было обвинить.
В некоторых стихах описывалась любовь мужчины к женщине и то, что они делали вместе. Неприличными их ни в коем случае нельзя было назвать. Неудержимые, полные жизни, но скорее невинные. А если вспомнить, кто их перевел, то и тревожащие.
