-- Ещё одна смертная клятва? -- спросил нав. Что-то в Латириной истории его крепко царапнуло... Нет, даже не в самой истории, а нечто из его собственного, напрочь забытого прошлого. По ассоциации, старик и смертная клятва, и что?
Латира молча кивнул, Вильяра зарычала сквозь сжатые зубы.
-- Я думала, ты смелый, Латира. Думала, тебе давно нечего терять, а потому -- нечем грозить.
-- Нет, малая, мне есть, что терять. Пока я не передам другому мудрому мою тайну... Вот пока я этого не сделаю, я не имею права уходить к щурам. Жизнь мне дорога, и угроза ей -- не пустая угроза.
-- Старший Наритьяра хотел вытрясти из тебя эту тайну?
-- Нет, он добивался моего молчания и невмешательства в некоторые их делишки. О тайне он просто ничего не знает, и не должен узнать. Я десятки зим думал, не довериться ли главе Совета и Нельмаре, хранителю знаний, но даже им -- не решился. Почти собрался открыться твоему предшественнику, но не успел. Я готов рассказать тебе, мудрая Вильяра.
-- Как любопытно: ты не видел меня две зимы, и ты мне вдруг доверяешь?
-- Я вижу тебя, я слышу тебя, я знал тебя до посвящения и знаю твои нынешние дела в клане. Новости на ярмарку стекаются отовсюду, я умею их слушать. А главное, выгода, которую может принести мудрой Вилья новое знание, не настолько велика, чтобы утратить рассудок и осторожность.
-- Осторожность? Это ты про кого-то другого, Латира. У меня её нет и не было, так все говорят.
-- Значит, остаётся рассудок, и твои молодые лета сохранили твой ум гибким. Это важно!
Может, и важно, но Вильяру явно занимало иное. Напряжение расходилось от неё волнами, кажется, колдунья едва не теряла контроль над силой. Даже крепко спящий зверь засучил лапами и заскулил, а нав прикинул, на какое расстояние сможет построить портал на остатках энергии, хватит ли, чтобы укрыться от буйства разъярённых стихий? Ой, вряд ли! Значит, лучше действовать по-другому...
Знахаркина дочь едва дышала от горя и леденела от гнева. Жуткое поветрие, которое осиротило её, уничтожило без малого три сотни двуногих, было, оказывается, не прихотью стихий -- злодеянием беззаконной погани, посмевшей называть себя мудрым! Вильяра не усомнилась в словах Латиры, слишком хорошо помнила несвязные речи матери: "Он зацепил меня за мой дар и моё призвание и вверг в пучину", "Он ненавидит мой род, противостоящий смерти, он рад был поймать меня и погубить вместе с моими самыми дорогими", "Ради прихоти он опустошит сотню миров, ради могущества своего клана изведёт тысячи охотников, ради собственной власти -- погубит Голкья". Мать бормотала подобное, не умолкая, в свои худшие дни. В хорошие -- уверяла дочь, будто иногда просто бредит, и явно лгала при этом. Но ни в плохие, ни в хорошие дни несчастная знахарка так и не назвала дочери имя беззаконного колдуна, только безличное "он"!
Мудрая Вильяра изо всех сил сохраняла видимость спокойствия и способность соображать, слушала Латиру и задавала вопросы, но неуклонно зрела до того, чтобы убивать мыслью на расстоянии. Он -- Наритьяра? Который? Или все трое замараны беззаконием? Латира даже из-под клятвы выдал очень примечательное: "их делишки". Так пусть хранимая стариком тайна подождёт, как бы велика и важна она ни была!
-- Мудрый Латира, скажи, может, ты знаешь? Моя мама когда-либо ссорилась с кем-то из мудрых? -- собственный голос вдруг показался Вильяре чужим.
Латира смотрел ей в глаза, не мог не видеть, что с ней творится, и щурился, будто от ветра. Нимрин вдруг накрыл её руку своей, переплёл пальцы, чуть сжал и почти беззвучно -- скорее угадаешь, чем услышишь -- затянул Зимнюю Песнь Умиротворения. Вильяра вдохнула и выдохнула, трудно, сквозь оскал стиснутых зубов, но всё-таки смогла дышать и жить дальше. И выслушать -- щуровым трактом от луны до солнца, через горелый стланик, ледяные заторы и кишки гнилой рыбы -- ответ Латиры.
-- Мы с твоим предшественником тоже задались этим вопросом и спросили её. Если очистить знахаркин рассказ от пустых проклятий и свести вместе с тем, что знали мы сами... Тебе говорили, что у твоей матери была старшая сестра?
-- Знаю, тётка умерла до моего рождения, и всё.
