Опубликовано в журнале «Юность» № 5 (168), 1969Рисунки М. Лисогорского.
Испытательный полет всегда всесторонне готовится и «проигрывается». Задание свое летчик-испытатель не просто знает, он его «чувствует»; он должен отчетливо представлять все этапы полета и знать все свои действия почти на все случаи жизни... Почти на все.
Он должен быть уверен в правильности своих действий еще на земле.
Летные испытания всегда рождают какие-то новые вопросы, открывают какие-то новые проблемы, о которых раньше как-то и не думали или думали, но их решение откладывали на потом из-за кажущейся их незначительности.
В период освоения больших сверхзвуковых скоростей и больших высот недостатка в проблемах не было. Входили в жизнь самолеты с треугольным крылом, новые силовые установки и многое другое... И все это
И вот на высоте около 20 километров на скорости, близкой к 2 тысячам километров в час, двигатель у меня встал. Не просто встал, а грохнул, как из пушки, и весь самолет затрясло.
«Вот оно! — Кровь хлынула в лицо. И на какое-то мгновение я подумал: — Поймала-таки!» И все.
А дальше — полная ясность мысли, я сказал бы, даже прозрачность. Не спокойствие, далеко нет, а именно прозрачность мысли. Все происходит как будто на экране, и вы видите необычно контрастный и резкий фильм.
Разворот «домой» и первая попытка запуска, хотя чувство подсказывает, что запуска не будет. Виден аэродром. Еще раз запуск, еще и еще. Нет, на этот раз запуска действительно не произойдет.
Высота все меньше и меньше, скоро отключатся генераторы. Надо доложить на землю и просить обеспечить посадку.
Аэродром все ближе, высота все меньше. Уж очень быстро снижается машина. Теперь следить только за скоростью. Больше скорость ни к чему, снижение и так огромное, а меньше вроде бы нельзя — страшно подойти к земле без запаса скорости.
Выпускаю шасси, наклоняю машину еще круче к земле — снижение увеличивается: скорость сейчас синоним жизни. Скорость снижения — 50 метров в секунду. Скорость, скорость... Высота — 1000, 500, 300 метров. Начинаю плавно уменьшать угол, затем все энергичней и энергичней. В такт моим действиям падает скорость снижения. Последнее движение очень быстрое, и за ним выпуск закрылков.
Теперь почти дома!
Высота — 5 метров, скорость — 450, снижение — 1 метр в секунду.
Плавно гашу скорость и очень мягко касаюсь земли. Сразу становится радостно... Нахожу выход в том, что не торможу, а пробегаю весь аэродром и с разбегу заруливаю на рулежную дорожку.
К самолету мчатся автомобили. Бегут друзья. Хотят помочь мне выйти. Вылезаю сам. Рот растягивается от улыбки, не могу его закрыть. А здесь, на земле, все какие-то серо-зеленые. Им здесь было труднее, чем мне, — я был очень занят.
Главный конструктор пожимает мне руку. Молча. Все ясно и без слов.
Через несколько дней — большое совещание. Это первая у нас в Союзе посадка на таком самолете без двигателя. Нужно все еще раз продумать, найти мои ошибки и теперь уже официально «затвердить» близкую к оптимальной методику посадки без двигателя.
Оптимальная будет после специальных исследований. Неторопливо течет беседа: вопросы — ответы, предположения и утверждения. Я немного горячусь иногда, чувствуя за плечами правильность сделанного.
Совещание подходит к концу; вроде теперь все ясно... Тянется чья-то рука. Богородский хочет задать вопрос. Это мой близкий друг.
— Володя, а когда ты был окончательно уверен, так, положа руку на сердце, на каком этапе захода ты понял, что ты сядешь?
На секунду задумываюсь. «Эх, Аркадий, мог бы такой вопрос задать и с глазу на глаз!» Напряженная тишина. Вопрос, как пробный камень. В общем-то всем все ясно. Все ждут именно моего ответа.
Но вопрос задан, что называется, в лоб, и отвечать на него надо прямо — перед такой аудиторией не скроешься за дипломатической уловкой, не отмолчишься.
— Если честно, Аркаша, то когда остановился.
