На Руси шел 1626 год; оправлялась великая страна от неурядиц, от кровопролитий, от ига врагов иноплеменных. Разумно и кротко правил государством новоизбранный царь из дома Романовых — Михаил Феодорович. Понемногу умирял он волнения да шатания в государстве своем обширном.
Посетило молодого государя горе тяжкое: взял Господь к себе его супругу любимую, «царицу кроткую». Стали бояре поговаривать, что пора бы царю новую царицу найти…
На берегу реки Нисвы, неподалеку от города Мещовска, рядом с Рождественским-Георгиевским монастырем, стояла небогатая усадьба. Тесный домик с тесовою крышей окружен был частоколом невысоким; на дворе виднелись лишь два-три сарайчика да мыленка, наполовину в земле выкопанная. Домик был ветхий, дождями долголетними иссеченный; окошки покосились, кое-где на крыше мох зеленел.
Жил в усадьбе бедный служилый дворянин Лукьян Степанович, из роду Стрешневых. Когда-то послужил Лукьян Степанович родине верою и правдою, в разных походах бывал; да не было ему удачи… Пуще всего донимала его нищета, недостача во всем. Только и находил утешение терпеливый старец в молитве и не переставал надеяться на Господа Бога.
Сидел Лукьян Степановича, в тесной горенке за скудным ужином; вместе с ним, тут же за столом, ужинал и верный старый холопа, его, которого с давних пора, попросту называли Никитичем а, Оба старика утомились за долгий день, за работою тяжелой на пашнях. Молча ели они хлеб ржаной да толокно, молча запивали еду квасом. Вдруг глянул Никитич в окошко и промолвил:
— Никак отец Кирилл идет…
Бодро встал Лукьяна, Степановича, со скамейки и пошел встречать гостя частого и желанного — иеромонаха из обители Георгиевской.
Отец Кирилл вошел запыхавшийся, усталый, хотя от монастыря путь недалека, был; видно, спешил очень старец. Только-что успел благословить он хозяина и слугу, как сейчас же дивные речи повел:
— Ох, Лукьян Степанович, не знаю, что тебе судьба сулит!.. Просто ума не приложу, что с тобою будет…
Подивился Лукьян Степанович таким речам и молвил спокойно:
— А чему же со мной случиться? Все по-старому будет… Доем скоро последний кусок хлеба, в поте лица добытый, возблагодарю Господа и закрою глаза, в грехах покаявшись.
— Нет, Лукьян Степанович! Чудный сон я видел сегодня ночью, и все про тебя тот сон был. Недаром меня в обители сновидцем прозвали…
Помолчал немного старец и стал сон свой рассказывать:
— Видел я, будто идем мы с тобою по берегу речки нашей, ведем беседу нашу обычную. Солнышко ярко так светит, в речке рыба играет, денек стоит теплый. И вот говоришь ты мне, что надобно тебе на тот берег перейти… Ищем мы перевоза, а его нет как нет, кличем мы во весь голос, — нигде ни единой души человеческой. Тогда снимаешь ты, Лукьян Степанович, лапотки свои и норовишь реку в брод перейти. Я грешный, кричу тебе: «Остерегись, Лукьян Степанович! Тут место глубокое». Не внимаешь ты речам моим, в воду вступаешь, — и покрывает тебя вода по самые плечи… А я-то за тебя страшусь, плачу и молюсь… Гляжу, — еще выше вода пошла, и уже кладу на себя крестное знамение в помин души твоей… Вдруг, откуда ни возьмись, подлетает ладья большая, на диво украшенная: вся в коврах, в парче золотой и серебряной. Гребут на ней удалые молодцы, а на корме стоит красна девица в наряде богатом. Блистает на челе у нее венец царский. Протягивает та девица руки, извлекает тебя из пучины водной, увозит тебя с собою…
И называет тебя та девица, в наряде царском, батюшкою…
Умолк отец Кирилл; ни слова не сказали хозяин и слуга. Только, подумав малое время, глубоко вздохнул Лукьян Степанович и ответил старцу:
— Чуден сон твой, и не мне добиться до смысла его тайного.
Опять примолкли все. Наконец, заговорил снова старец обительский.
— Помню я дщерь твою, Лукьян Степанович. Кротка и богобоязлива была всегда Евдокия Лукьяновна. Ведь она на Москве теперь? Бог знает, что ей на долю выпадет…
— Не широка доля у моей дочки любезной, — промолвил, покачивая головою, Лукьян Степанович.
Во дворе боярина Шереметева, Федора Ивановича, служит она у боярышень в сенных девушках. Доходили до меня слухи, что боярышня Ульяна Федоровна нравом крута, и частенько приходится Авдотьюшке слезы лить.
Еще побеседовали оба старика о том да о сем, а потом пошел отец Кирилл в обитель. Лукьян Степанович да Никитич тотчас же на покой легли: на завтра надо было с самым рассветом на пашню ехать…
Еще солнце только что выплыло на краю неба, а Лукьян Степанович уже давно за работой был. Перепахивал он под яровой посев полоску длинную, на которой в прошлую жатву рожь плохо уродилась.
«Видно, — думал Лукьян Степанович, — я мало труда положил на полосыньку. Оттого и не благословил Господь сбором хорошим. Вот как теперь поработаю до пота лица своего, — даст Бог, — уродится вдосталь хлебушка… Господи, благослови! Ну, тяни сошку, лошадушка!»
