– Ну и что? – вскинулся Жук. – Война есть война, Митяй. Без жертв тут не обойдется. Жиганские налеты на наши малины становятся все чаще, но и мы в долгу не остаемся. Верно? Лично я со своими ребятами вчера вечером прошерстил два гнездышка на отшибе Хитрова рынка. Жиганов десять удавили, а то и больше. И в Шалипинском переулке хорошо получилось. И в трактире у Якова намедни. Их потери там были куда существеннее наших... Рекрута мы пока достать не можем – это факт. Но всему свое время. Достанем и его, родимого.
– Не достанем, – Митяй тяжело покачал головой. – Рекрут – заговоренный. Помяните мое слово. Его ни пули чекистские, ни перья наши не берут. Облава в «Эдельвейсе» – тому подтверждение. Сколько народу полегло, а Рекрут-то ушел целым и невредимым. А почему, спрашивается?
– Почему? – не удержался Бурый.
Он уже начинал догадываться, к чему клонит Митяй. Понимал это и молчаливо сидящий напротив Архангел. Рано или поздно это должно было случиться. И Бурый почему-то был уверен, что инициатива пойдет именно от Митяя. Он всегда считался самым гибким из их кодлы. По мнению многих, именно Митяю, а не Графину надлежало держать систему в руках.
– Я ведь сказал уже – заговоренный он.
– И что же ты предлагаешь? – Жук раздавил папиросу в пепельнице.
– Разговаривать с Рекрутом надо, – Митяй вскинул голову, готовый в любой момент дать отпор несогласному с его решением оппоненту. – Компромисс нужно искать, как говорится. А действия Графина до добра нас не доведут. Вы думаете, кто капнул чекистам, что Рекрут в «Эдельвейсе» остановился? Графин и капнул. Зуб даю. А что для нашего дела лучше: с жиганами мировую подписать или с ЧК якшаться?
– Ну-у! – протянул Бурый. – Тут ты явно лишку хватил, брат. Чтобы Графин с чекистами снюхался? Да ни в жисть не поверю.
– А я тебе говорю, что это так, – не отступал Митяй. С каждым словом он распалялся все больше и больше. – Графин и Никифора-Муромца замочил, чтобы все концы в воду сунуть. Чтобы Муромец, не дай бог, не сказал кому о его связи с чекистами.
Архангел впервые за все время разговора встрепенулся.
– Постой-постой! – он резко подался вперед. – Так ты что же, Митяй, считаешь, будто Графин давно уже с ЧК на короткой ноге? Когда же он успел? Он ведь только что с каторги вернулся.
– Вот! – Митяй поднял вверх указательный палец, и по его губам скользнула ядовитая усмешка. – Это ты правильно подметил, Архангел. Вернулся! А я слышал, чекисты сейчас редко кого из заключенных на свободу возвращают. Чаще к стенке ставят и пулю промеж глаз вгоняют. А Графина не тронули. С чего бы это?
– Ах ты, черт! – Бурый ударил кулаком в стол. – А ведь верно толкует Митяй. Странный какой-то расклад получается.
Архангел кивнул.
– Сходится, да.
Некоторое время все четверо уркаганов напряженно молчали. Митяй поочередно ощупывал взглядом лица товарищей. Наконец он сказал:
– В общем, думайте сами, «иваны». У каждого, как говорится, своя голова на плечах есть. Я для себя выбор сделал. По мне, лучше Рекрут, которого, как видно, сама смертушка стороной обходит, чем продажная тварь, чекистам задницу лижущая.
Жук прищурился.
– Так и скажешь Графину?
– А чего мне с ним говорить? – парировал Митяй. – Это все одно, что язык об забор чесать. Западло. С Рекрутом разговаривать надо.
– Щуку завалили, Рекрут, – Чиграш стянул с головы картуз и смахнул рукой выступившие на лбу крупные бисеринки пота. – Час назад. Мы наведались на ту хазу, как ты и говорил. Щука был там. Я лично всадил в него три маслины. Две в грудь и одну в голову. С ним еще было человек пять храпов. Их тоже мочканули. Никого не оставили.
Чиграш стиснул свои пудовые кулаки, словно жаждал продемонстрировать казанскому авторитету, что он и впредь готов исполнять его поручения так же качественно и ретиво. Со смертями Солоуха и Шмеля вакантные места среди ближайшего окружения Рекрута освободились, и теперь каждый из жиганов считал за честь занять их как можно скорее. Тридцатипятилетний Чиграш – из бывших студентов – не был исключением.
– С нашей стороны потери есть?
Рекрут не поднял головы. Одной рукой жиган машинально перебирал крапленую колоду карт, то и дело проводя пальцами по шероховатым «рубашкам». Рядом лежала штопальная игла, прокаленная на конце от частого употребления.
– Незначительные, – Чиграш поморщился. – Мы потеряли одного человека.
– Кого?
– Архипа. Это московский жиган, Рекрут. Ты должен был его видеть. На хазе у Рябого, помнишь?
Рекрут смял папиросу в глубокой серебряной пепельнице в виде кленового листа и, коротко переглянувшись с расположившимся на низеньком кривоногом диванчике Воробьем, поднял взгляд на Чиграша.
– Запомни раз и навсегда, друг, незначительных потерь не бывает. Особенно в нашем деле. Я и так лишился верных, проверенных людей. Нас мало, Чиграш, и мы обязаны экономить силы.
– Да, я понял...
– Кстати, о потерях, – подал голос Воробей. – Раз уж ты заговорил о тех людях...
