Проснулся Чаборз от пения мюридов. «Что это? — подумал он. — Умер кто-нибудь, что ли?» Накинув на себя верхнюю одежду, он вышел во двор. Пение приближалось. Никого не было видно.
Но вот из боковой улицы выбежали дети. Перегоняя друг друга, они кинулись к его двору и стали карабкаться на деревья, которые росли перед забором… Не успел Чаборз крикнуть на них, как показалась лошадь с арбой. Ее под уздцы вел какой-то оборванец. С боков и позади шла толпа.
— Оллохума сали алла-а-а! Мухаммади во ал-ла а! Али сайедин Му-хаммад…[137] — запевал мюрид высоким голосом, и ему вторили остальные.
«Это моя лошадь… моя арба… Зору везут…», — подумал он.
Первым желанием было кинуться к ней… Но Чаборз удержался. Какой горец не умеет владеть собой, когда приходит к нему беда? Лицо его стало серым. Но он спокойно подошел к воротам из жердей и, широко открыв их, отошел в глубь двора, готовый лицом встретить свою беду. В стороне мелькнули его перепуганные дети. «Сироты…» — пронеслось в его голове. Сердцу уже некуда было падать.
Может быть, только сейчас он понял, чем для него была Зору… Она была добро и правда его дома. Без нее оставалась злоба и ложь…
— Оллохума сали алла-а-а… Мухаммади во алла-а… Али Мухаммада во сали…
Песнопение заполнило весь мир, все уголки его двора, его души и остановилось у ворот.
Во двор вошла арба, окруженная только одними женщинами. Горцы, грязные, босые, в изодранной одежде, многие без шапок, остановились в воротах, а толпа односельчан Чаборза встала за забором.
— Что случилось? — спросил Чаборз того, который ввел арбу.
— Упала под ноги стада, которое топтало наши посевы…
Чаборз хотел спросить, жива ли она, но, когда услышал о стаде, слова замерли на его губах.
В это время женщины понесли Зору. Раздался стон… «Жива! Жива!» — закружилось у него в голове. И от этой своей радости, позабыв обо всем на свете, он широким жестом пригласил людей во двор.
— Заходите! Что ж вы остановились там?! Здесь найдется кому вас принять!
Но никто не шелохнулся. Горцы смотрели на него. Взгляд их был тяжелым.
— Чаборз! — выкликнул старик цоринец. — Вот при этом твоем народе, с которым ты живешь, я скажу тебе несколько слов. Ты не отдал наших денег хозяину, и он лишил нас труда и хлеба. Ты прятался здесь три дня и три ночи и предал нас. У нас нет теперь ничего! Мы должны все свое получить с тебя или взять твою кровь. Нас много. Много фамилий. С одной из нас гойтемировцы могли б тягаться. Но с целым обществом — никто не в силах!
По мере того, как говорил этот маленький, щуплый, беззубый старик с измазанным лицом, в разорванной рубахе, в глазах людей он становился грозным великаном, которому ничто не страшно и все под силу.
Позади старика стоял Калой. Рубаха его тоже лохмотьями висела на поясе. Бока и грудь были в кровоподтеках и ссадинах с запекшейся кровью. Но руки, каких еще не видел никто, в знак глубокого уважения к своему народу были опущены вниз. За ним стояли все остальные.
— Люди! — обернулся старик к жителям аула. — За мною двадцать восемь мужчин из тринадцати тейпов! Скажите: хватит ли у нас силы бороться против одного мужчины, бороться против одного рода или откупиться от него, убив этого человека?
— Конечно, хватит! — ответил за всех старший из местных жителей.
— Ты слышал это, Чаборз? — спросил цоринец старшину. Тот не ответил. Глаза его налились ненавистью и страхом.
— Тогда я скажу тебе еще… — Он достал из кармана платок Зору. — Вот деньги, которые ты украл у нас и у казака-хозяина! — Он высыпал золото на ладонь. И люди увидели блеск его. — За них ты продал нас. Но мы не причиним зла этому дому… Потому что Зору принесла их, пришла спасти нас, чего не сделал ты! И еще, — он помолчал, — потому, что, по горскому обычаю, вражда с женщиной — позор! А в этом дворе она поступила по-мужски. А ты — женщина!
Чаборз рванулся к старику. Но Калой встал с ним рядом.
— Сними цепь старшины! — услышали люди голос Калоя. Чаборз отступил.
— Не ты мне ее дал и не ты возьмешь! — яростно закричал он. Но в его голосе уже слышался надрыв и слабость.
— Не я дал. Не я и возьму, — согласился Калой. — Но вор… вор… — загремел он над головой Чаборза, — не может быть нашим старшиной! Сними цепь, или мы сами снимем ее! Это я говорю.
Взгляд Чаборза заметался. Он искал в толпе односельчан своих дальних родственников, на которых можно было бы опереться. Но те предусмотрительно исчезли. А больше ему не от кого было ждать помощи.
Чаборз в сердцах сорвал с себя цепь и ударил ею о землю.
— Я рад избавиться от вашего ярма!
— Это не наше ярмо, а твоя царская выслуга! Ему и снесешь… — сказал Калой.
— Эй! — позвал он какого-то парнишку и высыпал ему в руки золото. — Отдай хозяйке… А это тебе! — он швырнул Чаборзу в лицо головной платок Зору.
Тот взвыл, как раненый, и прыгнул к Калою. Но горцы схватили его за руки и, передав жителям аула, пошли на дорогу.
— Послушайте! — обратился к ним старик с седою бородой. — Не уходите. Будьте гостями нашего аула! Не отвергайте наш хлеб-соль! Мы не виноваты ни в чем!
