— Баркал! — ответил цоринец. — Не обижайтесь! Но до тех пор, пока общество вашего аула будет держать у себя этого нечеловека, до тех пор никто из нас никогда не зайдет под ваш кров и не заключит с вами родства!
— Послушайте! — снова закричал старик. — Хоть за селом подождите. Не позорьте нас! Мы принесем вам одежду на плечи!
— Баркал! — ответил Калой. — Мы обнищали. Но нищими мы не были и не будем никогда!
На глазах у аула они уходили в синие камни своих гор и вскоре скрылись, утонув в густых зарослях кустарника.
— Мужчины! — восторженно сказал тамада аула. — Мужчины они!..
Был поздний вечер, когда горцы пришли на развилку тропы, откуда каждый должен был идти своей дорогой: цоринцы прямо, эгиаульцы вправо.
— Старик! — сказал Калой. — Ночь идет. Сверни к нам. А утром пойдете домой. Не будет гостей почетнее вас.
— Спасибо, мальчик! — ответил цоринец. — Говоря по правде, нет желания сейчас ходить по гостям… Не с таким сердцем мы…
— Что вам сказать? Дело ваше! — Калой пожал плечами. — Только не сильно горюйте! — обратился он к спутникам старика. — Бог взял здесь, Бог даст в другом месте!.. Если б по-моему, я хотел бы, чтоб вечно цвела весна! Люблю пахать! Ну а если не дают! Если нет житья, если издеваются, если жульничают, если травят, врут, что делать? Неужели умирать с голоду, глядя, как они жиреют? Я буду брать свое силой! Мстить, покуда земля не станет моим одеялом, раз мне не суждено быть хозяином ее. Двух смертей не бывает. У кого не заячье сердце, тот будет с нами. А ты, старик, пока я жив, в хлебе не будешь нуждаться, если за деньги его будут продавать!
Обнявшись, они расстались.
— Даже мышь старается укусить, когда ее душат… — сказал цоринец своим, когда эгиаульцы ушли. — А мы — люди… Держитесь этого мужчины. У него хватка волка, сердце льва.
Весть о гибели поля и том, что было у Чаборза, как на крыльях прилетела в Эги-аул.
Калой и его односельчане еще брели по ущелью, когда их жены со слезами на глазах метались от башни к башне и делились навалившимся горем.
Бывала засуха, бывало, когда ливни и ливневые потоки смывали земли, и народ терпел бедствие от природы. Во время войны солдаты полуцаря Эрмало (да сгорит он в огне!) сжигали поля и посевы, вырубали леса. Но то была природа, то была война. А как же можно, чтобы в мирное время из-за корысти двух человек страдало столько народу?
— Что случилось, того уже не вернуть! — сказала Дали собравшимся к ней подругам. — Я думаю, мы должны сделать все, чтобы облегчить нашим мужьям их сердца… Выйдем за село и без стариков и старух встретим их, согреем женским словом.
И они вытерли слезы, надели свои лучшие платья и пошли. И, как прежде, запели песни о юношах, о рыбке-форели, о смелом соколе.
Далеко за аулом, на бугре, откуда была видна тропа, на которой должны были показаться их мужья и братья, они остановились и сели на траву…
Калой и его друзья еще издали увидели смутные очертания аула и свет в окнах. А немного погодя, услышали песни… Пели женщины.
— Не знают, с чем мы идем… — грустно сказал один.
— И где-то у тропы сидят… Пойти в обход, что ли? Как в таком виде показываться?! — предложил другой.
— А мы не сваты! Идем к себе! Кого стесняться? Кого обманывать? Битые мы сегодня! — сурово ответил Калой и пошел первым. И вот уже слышит он и слышат все голос той, которую народ годами привык называть Малхаазой…
Горцы остановились: не спугнуть бы! Дали пела их любимую старинную песню:
