Ингуши не понимали, как царь, который был племянником Большого Николая, мог пойти против брата своего отца! Ведь это значит — показать всем, что у них в роду нет согласия, нет уважения! А как на это посмотрят чужие цари?
В часы, когда на позиции наступало затишье и в окопах оставались только часовые, офицеры и всадники залезали в свои «лисьи норы»[160].Там они чинили одежду, играли в карты и передавали друг другу фронтовые новости, невесть как попадавшие сюда.
Однажды в одной из таких нор при свете огарка Калой пытался починить обувь.
К нему подошел всадник и, забрав сапог, сам принялся за дело. Обычно молодые солдаты-горцы всегда старались чем-то помочь своим старшим товарищам.
— Ты лучше расскажи нам, за что Большого прогнали? — попросил солдат Калоя. — Ты ведь все знаешь. А сапоги я тебе починю!
Калой прилег. Тусклый свет делал его бороду совсем черной, и она, сливаясь с концом закинутой бурки, казалась длинной, до самого пояса.
— Приехал, говорят, царь туда, — начал Калой, — где стоит самая главная землянка на войне, и вызывает к себе дядю своего, будто тот ему и не дядя, а племянник. И при всех чужих офицерах спрашивает: «Ну как, не можешь справиться с немцами?..» Все переглянулись, испугались за царя. Знали, что Большой Николай свирепый и очень сильный человек. Другой раз разозлится, как даст по столу кулаком, так доски вдребезги!.. Ну, думают, влепит он сейчас племяннику-царю оплеуху, да такую, что тот до конца войны глухим останется. Но Большой Николай сдержался при людях. Только гневно посмотрел на царя усталыми, опухшими глазами и сказал: «Я-то с немцами как-нибудь справлюсь! Лишь бы ты со своими немками справился!.. А то, пока ты водку пьешь, твоя немка-жена нам вместо патронов картинки, на которых боги нарисованы, присылает и себе жеребца по кличке Распутин Гиришка завела…» Ну, думают офицеры, — теперь конец. Убьет царь Большого. Отбросил царь полу шинели, сунул руку в карман… выхватил платок и освободил в него нос… А потом поднял на дядю опухшие от водки глаза и сказал: «Этого я тебе никогда не прощу и не забуду!..» — и побежал в автомобиль. А когда уже отъехал, оглянулся и крикнул дяде: «Эй! Я лишаю тебя права кричать главные команды! Я сам буду теперь главные команды кричать! Иди домой!!!»
Всадники, затаив дыхание, слушали Калоя. Так вот, оказывается, за что прогнали Большого Николая.
— А дальше что? — спросил кто-то из темноты.
— А что дальше? Офицеры перестали слушаться Большого, и он уехал. Царя слово главным стало.
— Эх! А все-таки здорово он царю выложил! — воскликнул кто-то.
В это время снаружи раздался свисток, загремели выстрелы. Всадники кинулись к выходу. Выскакивая, они разбегались в разные стороны, занимали свои места и, еще не привыкнув к дневному свету, открывали стрельбу, сами не зная, куда и в кого.
Где-то показавшиеся было австрийцы исчезли. Постепенно стрельба затихла, и люди опять потянулись в землянки. На дворе было сыро. На дне окопа — талый снег, слякоть. Калой вернулся на нары. Босые ноги его стали черными от грязи. Он вытер их соломой и прикрыл буркой.
— Ты уже чересчур стараешься! — сказал он парню, который продолжал чинить сапоги. — Мне в них не на смотрины!
— Калой, а откуда ты узнал все про большого Николая? — продолжали выспрашивать всадники. — Так рассказываешь, словно сам с ними был!
— Я там не был, — нехотя отозвался Калой, — но слышал от того, кому рассказывал тот, который сам видел того, кто был при этом!..
— Зурна издалека! — протянул один из всадников.
— А ближе никто из нас этой зурны не услышит, — откликнулся другой. — Мы ведь и этого не знали!..
Калой молча надевал готовые сапоги и не намеревался выдавать, что многие новости он узнавал от своего командира сотни Байсагурова, который очень сблизился с ним и нередко рассказывал интересные истории.
Весной всадникам уже не так часто приходилось отсиживаться в окопах. И хотя в них, за проволочными заграждениями, за брустверами, было где укрыться и передохнуть, горцы терпеть не могли траншеи. Они всегда предпочитали движение, маневр, где можно действовать свободно и каждому проявить себя.
Наступление в Карпатах, которое с весны проводило командование, они встретили даже с радостью.
Чаще всего ингушей посылали в разведку. Всадники умели бесшумно проникнуть в тыл врага, чтобы добыть ценные сведения, достать «языка». Многие из них имели за это награды.
Наконец сложила оружие австро-венгерская крепость Перемышль, которая не сдавалась семь месяцев.
С утра до вечера понуро брели по дорогам партии пленных. Их было сто двадцать тысяч! Калою и всадникам казалось, что вся Германия идет в Россию, что после этого должна прекратиться война, потому что у врага, наверно, дома не останется ни одного солдата. Но кончился поток серо-зеленых шинелей, а война продолжала греметь, не затихая ни днем, ни ночью.
