— Мы могли уехать в Россию, в чужие края… Уйти отсюда со своим сыном. И пусть говорили бы о нас что угодно. Мы не знали б ничего!.. У нас было бы счастье…
— Не говори, — прошептала она. — Это сейчас пришло тебе в голову. А тогда — ничего не было б. Ты никогда никуда не ушел бы отсюда, и ты это знаешь не хуже меня. Поклянись, что ты не выдашь этого сыну!
— Глупая! Зачем же? Ведь он возненавидел бы нас. Убил бы тебя…
Она порывисто обняла его, прильнула лицом к его щеке и почувствовала, что она мокрая. Наси никогда прежде не думала о том, что она сделала, родив от него, и только сейчас поняла, что убила у него сына. Она проклинала себя за то, что открыла ему эту тайну, но уже было поздно. В волнении она забыла об опасности и не услышала, как Гойтемир отпер двери ограды замка и провел коня.
Наси вздрогнула, когда конь фыркал уже под окном. Она вскочила, накинула платье, обняла Хасана.
— Хоть бы ты когда-нибудь избавил меня от его козлиных костей!.. — сказала она у самого уха Хасана и юркнула в люк. Опуская крышку за собой, она прошептала: — Поставь на место сундук.
Он сделал это и лег. Почти сейчас же в дверь общей комнаты постучались.
Наси не успела подняться к себе. Но теперь она уже ничего не боялась. Откинув засов, она выглянула во двор. Над нею, на терраске, стоял Гойтемир.
— Это ты? — тихо окликнула она его снизу.
— Я, — ответил он, вздрогнув, хотя знал, что там никого чужого быть не может и жена иной раз ночью спускается вниз, чтобы не выходить во двор. Наси скрылась, поднялась к себе и открыла дверь.
— Ну, что там?! Как мать? — спросила она с непритворным волнением в голосе.
— Да все так же, — ответил Гойтемир. — Видно, до человека, что потревожил нас, дошли старые слухи.
— Слава Аллаху! — обрадовалась Наси. — Есть будешь?
— Нет, — ответил он. — До утра недалеко. Лечь хочется. Ну, а как Хасан-хаджи? Говорила ты с ним? Обещал что-нибудь?
— Говорила. Да разве эти святоши что-нибудь прямо скажут! Выламывается! Намекает на еще каких-то «заинтересованных в ней». А по-моему, просто себе цену набивает.
— Ну что ж, — примирительно ответил Гойтемир — а с чего же им жить, если мы или другие не дадут! Ведь муллы не пашут и не жнут. Раз начинаешь такое дело — без подачек тут не обойтись.
— Конечно, — согласилась Наси, забираясь в постель. — Да я и не скупилась. Как попотчевала его мясцом, грудинкой да курдюком — сразу добрее стал. А ты утром пообещаешь еще что-нибудь — так я уверена, он все сделает!
— Ты какая-то пахучая сегодня. Как молодуха, — заметил Гойтемир шумно принюхиваясь к воздуху.
— С тобой не то что молодухой — скоро опять девушкой стану… — огрызнулась Наси. — Мылась мылом, что ты привез. Да все, наверное, без толку…
В темноте у Гойтемира глаза полезли на лоб от ее наглости. Но он промолчал. Слова не могли ему помочь. И как бы в подтверждение этой мысли Наси взяла его руку и положила себе на сердце.
— Послушай… Тебя ждала!..
Гойтемир растерянно держал бестрепетную руку на ее груди и мысленно призывал на помощь Аллаха, который за последнее время плохо понимал его и еще хуже помогал в таких делах.
Хасан-хаджи до утра не смыкал глаз. Эта ночь поначалу была для него одной из самых лучших в жизни.
Он никогда не был с Наси в такой человеческой обстановке.
Вот и сейчас, лежа на постели, которая сразу после Наси стала большой, пустой и холодной, Хасан-хаджи вспомнил все случаи, которые ему удавалось вырывать у своей судьбы, где и когда они были… Как это было недостойно и оскорбительно для чувств! Но что было делать? Страсть к ней всегда побеждала его.
И вот — Чаборз… Сын… Значит, и он зачат под открытым небом, на том месте, что проклято Богом и людьми, где только злые ведьмы под уханье филинов и вой волков справляли свой шабаш, — на вершине скалы Ольгетты, под развалинами старых стен. Долгое время это место было их единственным пристанищем. Но потом и оно стало опасным. Кто-то увидел их, хотя и не узнал.
Счастливое начало сегодняшней ночи привело Хасана-хаджи к этим воспоминаниям. А конец…
В порыве слепой ревности Наси не подумала, какой чудовищный удар нанесет она ему своим признанием о сыне.
В первый момент Хасан-хаджи испытал прилив неизведанной радости. Он — отец! Он не бесплодное существо, на котором закончится род его предков. Он будет жить в образе сына. Гордость поднялась из глубины души. И он впервые понял, как это прекрасно. Ему показалось, что он растет, становится выше.
Но все ликование, это счастье отцовства длилось какое-то мгновение, пока говорило в нем только одно сердце. А когда он услышал беспощадный голос рассудка, радость его сникла, как цветок от мороза. Он никогда, нигде, никому не сможет сказать, что это его сын…
Признание принесло бы всем только горе. Народ отвернулся бы от них. И остался б позор им всем. И на много поколений. Значит, есть у него сын и нет его… Он будет видеть, говорить с ним, может быть, даже радоваться и горевать вместе, но только как чужой.
