А ведь все могло быть иначе… Все могло быть иначе, если б не Гойтемир. Как надменно ответил ему тогда старик через посредника: — Раз я приехал, он может искать себе что-нибудь в другом месте. Он не дал никому опомниться, ничего предпринять и, задарив всех, отбросив условности обычаев, засватал и тут же забрал ее с шумом, пальбой и музыкой… Унес, как коршун голубку… И не только она осталась навсегда в его когтях. В этих когтях всю жизнь кровоточит и сердце Хасана.
Его сын, его кровь, его будущее отныне — он знает это — тоже принадлежат Гойтемиру. Даже лишив его жизни, он ничего не сможет изменить! И Хасан-хаджи почувствовал все свое бессилие, свое ничтожество, свою ненужность.
Умеренный образ жизни сохранил его силы. Он был здоров. В жилах рук его было железо, в голове — ясность мысли. И только в сердце — пустота.
Ошибка была совершена в далекой молодости, когда он подумал, что, став любовником жены Гойтемира, он насытит свою месть, а сам устроит жизнь с другой. Он не знал того, что другой Наси — со всем, что было в ней хорошего и плохого, — на свете нет и что ее заменить никто не сможет. Слишком поздно он понял это. Понял, когда она уже стала матерью. Но он не знал, что она стала матерью его ребенка.
Хасан-хаджи то садился, то снова опускал голову на подушку. Первый раз в жизни откуда-то появилась эта влажность глаз. Откуда она? Он не умел плакать, но не умел и останавливать слез. Смятение охватило его душу. Временами ему хотелось встать, ворваться в ту комнату и изрубить Гойтемира на куски. Порой он готов был расколоть себе голову. Но за долгие годы он привык к тому, что люди уважали его, привык к их мыслям о себе. Это было его богатством. А сейчас — единственной силой, которая удержала и повелела оставить все так, как оно есть.
Но одно решение все же созрело и окончательно утвердилось в нем этой ночью: Гойтемир должен уйти теперь, когда жизнь еще дорога ему… Гойтемир должен узнать, за что он будет платить жизнью.
Это решение помогло Хасану взять себя в руки.
Утро наступило такое же хмурое, каким оно бывало не раз в эту осень. Все те же низкие облака, туманы. В такую погоду не хочется ничего. Тянет ко сну, разговоры не клеятся.
Хозяин с хозяйкой на рассвете вздремнули часок и проспали, когда гость выходил, умывался, совершал молитву.
Гойтемир, недовольный собой, хмурился и ворчал. Наси возилась с завтраком и думала о своем.
Мужа она никогда не любила, но привыкла к нему за эти годы. Так жили многие женщины. А Хасана сегодня ей было по-особому жаль. Все они останутся здесь, дома, и будут жить завтра, как и сегодня. А ему уходить прочь в свой пустой угол и только думать о ней, а теперь и о сыне.
Она ругала себя, но от этого на душе не становилось легче.
Пошла в кунацкую. Поздоровалась. Увидела в его глазах тепло. Отлегло немного. Значит, нет в нем зла против нее. Стала убирать постель. Первый раз убирала их общую постель. И было в этом что-то необычное, волнующее…
Вошел Гойтемир. Она ушла к себе. А когда вернулась с блюдом, уставленным едой, увидела, что мужчины спокойно разговаривают о деле. Она пригласила их к столу и осталась постоять у дверей.
— Ты что-то неважно выглядишь и неохотно берешься за еду, — говорил Гойтемир, пододвигая к гостю лучший кусок барашка. — Или плохо спал?
— Когда человек плохо спит, это значит, что он как-то спит. А я сегодня глаз не сомкнул, — ответил Хасан ровным голосом.
У Наси дрогнуло в груди.
— А что так? — удивился хозяин.
— На это трудно ответить одним словом, — сказал Хасан-хаджи, начиная есть. — На такой хорошей постели, какую устроила мне Наси, кажется, только мертвый уснул бы!
Гойтемир ухмыльнулся. Он не видел, какими испуганными глазами смотрела жена на гостя.
— Я ведь не избалован, — продолжал он. — Полночи нежился, а во вторую половину старался запомнить первую!
— Ты уж так хвалишь ее, что она загордится! Разговор перешел на Чаборза.
— Дело ведь в том, что открыто нам неудобно сватать ее, — начал Гойтемир. — Это опозорит Андарко. А как только он женится, мы сразу решим. Я считаю, что в таком деле тянуть ни к чему. Это и дороже и беспокойнее. У меня вот с ней то же получилось. Приехал я сватать ее, а какая-то драная шкура мне на ухо жужжит: у девки, мол, какой-то есть на виду… Так я, не успели они оглянуться, деньги родителям в руки, ее на бричку — и за ворота. Тем дело и кончилось. Спрашивал ее потом. Говорила: «Не знаю…» Да разве бабы правду скажут?
Хасан-хаджи ел и, казалось, не слушал хозяина, потом, словно любопытства ради, спросил:
— А ты не боялся?
Гойтемир только усмехнулся и, отхлебнув чаю, оказал:
— Да, видно, на этот раз она не схитрила. Потому что если б был кто действительно, так разве он дал бы из-под носа такую девку увести? — Гойтемир засмеялся. — А если был да дал, так такой он и джигит, что его ни бояться, ни вспоминать нечего!
Хасан-хаджи, серый от кончика носа до ушей, улыбнулся, глядя на Наси, и протянул к ней пиалу.
— Добрый чай. Налей. Только покрепче.
У Наси дрожали руки. Хасан-хаджи заметил это и снова улыбнулся.
— Далекое время, а волнует, не правда ли?
