- А вам не дано ее исправить, мсье Комлев!
Под улюлюканье офицеров и путейцев Комлев направился к дверям. Но от порога он с презрением окинул рослую барственную фигуру Небольсина и ответил:
- Исправим... белая ты тварь!
- А ты красная сволочь! - сорванно крикнул Небольсин. Хорошо поговорили, ничего не скажешь... Как ножами - резанули один другого языками. Теперь, когда им приходилось встречаться в городе, Небольсин продолжал эту "игру" с начальником опасной ВЧК, и было ему от этого сладко и жутко, словно играл с подрастающим тигром.
- Так как же, мсье Комлев? - спрашивал. - Исправим мою улыбку? Или уж оставим ее такой, какая отпущена мне от природы?
- Исправим, гражданин Небольсин, - отвечал ему Комлев поначалу.
Но потом ему эта "игра" надоела, и он просто кричал при встрече:
- Иди ты к черту! Чего привязался?..
Однажды Аркадий Константинович на рейсовом катере выехал в город Александровск - в самое устье Кольского залива, где катер мотнуло раза два на океанской зыби, захлестнутой в горло фиорда. Вот и Екатерининская гавань, такая уютная после развала в Мурманске: чистенькие коттеджи, как в Норвегии, разбросаны среди мшистых скал; библиотека и школа на горе; порядочные женщины на улицах - женщины не пьяные, а чистые, - все это удивляло и заставляло Небольсина переосмыслять многое из того, что осталось в Мурманске, такое жуткое и (к сожалению) ставшее уже привычным...
В колонии ученых, живших в Александровске, поближе к океану, для наблюдения за повадками рыб Небольсина встретили радушно, как своего.
- Аркадий Константинович, какими ветрами?
- Только в библиотеку. Меня интересует мерзлота и оттаивание тундровых фунтов. Боюсь, что у меня насыпи скоро сядут..
До вечера он с удовольствием работал с книгами. Луч света из-под абажура лампы, тихий шелест страниц, волшебная чистота бумаги - все это напоминало ему недалекое былое, что-то славное и милое, как память о прошлой взаимной любви. И вспомнилась ему квартира на Фурштадтской, от пола до потолка забитая книгами; еще дед вывез книги из родовой усадьбы старинные; отец дополнял библиотеку в Петербурге, снабжая каждое издание своей тонкой, как паучок, подписью. Потом и он, уже студентом, заодно с братом Виктором возили с развала на пролетках пыльные весомые связки. Вкусы были различны! Чтобы не ссориться, братья разделили книги, и каждый заказал для себя экслибрис: у Аркадия - обнаженная девушка, закрыв глаза, уходит в даль рельсовых путей; у Виктора, экслибрис иной - подкова счастья, поверх которой брошена трагическая античная маска.
"Боже! Как давно это было... Да и было ли?" Отложив карандаш, он невольно задумался. Теперь, говорят, все частные библиотеки большевики реквизируют в пользу революции. Нет, они, кажется, признают наличие книг в доме каждого, как духовной ценности, но считают, что накоплению духовных ценностей обязательно предшествует накопление ценностей материальных. В самом деле, не разбогатев, никогда не соберешь библиотеки! А коли ты богат (или был таковым) - прощайся с книгами, нажитыми чужим трудом... "Чепуха какая-то!" - подумал Небольсин.
И тут услышал за спиной тихий шорох. Инженер обернулся и чуть не вскрикнул. Привидение? Нет, это он... именно он! Тот самый питерский педагог в потертой шинельке. И сразу уши наполнились прощальным грохотом сходней, и вырос перед глазами борт корабля - с громадным красным крестом! - корабля, сияющего огнями и спешащего в море иных огней - огней Европы...
- Это... вы? - прошептал Небольсин.
На синем воротнике тряслась синяя голова, и синие губы шевелились в синем дыму папиросы Небольсина.
- Я, - ответил педагог тоже шепотом, словно боясь признаться.
- Нет, - сказал ему Небольсин, а почему "нет", сам не понял.
- Я заметил вас еще на пристани,. - долетал до него зловещий голос. Пошел за вами в столовую. Сидел рядом с вами. Но вы меня тогда не заметили. А я... я очень боялся подойти.
Ледяной озноб вдруг прокатился по спине, сразу ставшей мокрой, и сорочка противно прилипла к телу.
- Так что же там? - спросил Небольсин, расслабленный.
- Немцы пустили мину в наш пароход{19}.
- А она... что она?
- Ваша знакомая, сударь, была на шлюпке. Я ее видел. Она плакала... Я тоже уступил свое место детям, остался на корабле, и вот - жив. Но моя жена, но мои девочки...
Небольсин вцепился в синий воротник:
- Поклянитесь, что это так!
- Сударь мой, - ответил беженец, неожиданно хихикнув, - разве можно спасаться в шлюпках? Всегда надо оставаться на корабле. Видите? Я жив... Но - зачем жив?
Вокруг лампы быстро разрастался какой-то сияющий нимб, лампа росла, росла, росла... И вдруг лопнула с блеском, словно граната. Небольсин очнулся и снова увидел перед собой этого человека, с синими зябкими руками, покорно сложенными на животе. "Зачем жить?" - спрашивал он.
Небольсин сунул в карман блокнот, сорвал с вешалки шубу и выскочил на улицу. До самой гавани его несло напором ветра. Почти свалился по сходне на катер. Не спускаясь в каюту, он остался стоять наверху... стоять и смотреть на воду.
