Перелом в борьбе на Западном фронте уже обозначился - резко, и до Ньюмаркета, где несуразным скопищем засели русские белогвардейцы, доходили слухи, что фронт надвигается на Германию, что немцы уже сыты войной по горло и кричат тем, кто еще сидит в окопах: "Штрейкбрехеры! Вам мало досталось?.." Как ни странно, настроение от этих вестей в Ньюмаркетском лагере было подавленное.
- Мир воспрянет! - говорил со злостью. - Но что Россия? Ограбленная, голодная, изнасилованная, - ей не бывать на пиршестве всеобщей победы. Большевики свой мирный пирог слопали еще в Брест-Литовске, и Россия разодрана на куски.
- Вешать, вешать! - горячо ратовал Джиашвили. - К чему разговаривать, надо вешать... Это очень хороший способ!
По вечерам жутко и мрачно резались в карты. Озлобленно шмякали на стол истерзанные картишки. В соседнем коттедже однажды раздался выстрел прихлопнули шулера. Англичане начали следствие. Но офицерская община рьяно вступилась:
- Не лезьте в русские дела! Еще чего не хватало, чтобы вы нам указывали - кого можно, а кого нельзя убивать. У нас свои законы российские: за шулера нам ничего не будет...
Сон - волшебный сон! - постепенно рассеивался, и Виктора Константиновича мучила тоска. Он сделался нелюдим и резок. В один из дней английский комендант лагеря объявил, что охрана большевиков - дело самих русских: пусть они и несут посменно дежурство. Однако желающих дежурить не находилось.
Долго препирались в коттедже:
- А ну их к бесу - не убегут. Мы, русские офицеры, не станем унижать себя полицейскими обязанностями. Это нам не пристало... Хорунжий, чего задумался? Рвани злодейскую!
Нечитайло - уже хмельной - вскинул гитару, сипло запел:
Ей чернай хлэб в абэд и ужын
Ея штраштей нэ усыпыт,
Ей па-а-ачелуй гарящий нужэн...
И вся ватага дружно подхватила:
Но нэ в крэдыт,
Но нэ в крэдыт...
Небольсин размашисто спрыгнул с койки.
- Ладно, - сказал. - Я пойду... навещу Свищова. Англичане не держали арестованных за решеткой. Две уютные комнаты, почти дачные, с выходом в садик: в одной Свищов, в другой - Софья Листопад. К девушке Небольсин, конечно, не зашел, - для начала заглянул к полковнику. Свищов лежал на постели, не сняв обуви, расшвыривал окурки по всей комнате.
- Как в душе, так и вокруг, - сказал он, мутно глянув на Небольсина. Не подбирай, черт с ними... Когда меня станут увозить, я нагажу им в этом углу громадную кучу. Пусть все знают полковника Свищова, который этого англичанам не простит... А ты чего? Чего пришел?
- Да ничего, - ответил Небольсин. - В казарме тоска смертная. Играют. Поют ерунду какую-то. Вот и... пришел.
- Охраняешь? - насупился Свищов. - Не стыдно тебе?
- Стыдновато, - сознался Небольсин. - Но я, слава богу, не хожу вдоль забора с винтовкой. Я пришел как товарищ.
Кряхтя, полковник Свищов поднялся и сел.
- Небольсин, - спросил, - что же это будет с нами... а?
- С тобою выяснится.
- Пока еще до Сибири доберемся... Дай спичку!
Он раскурил папиросу и ткнул пальцем в стенку.
- Витенька, - спросил шепотом, - а вот ее-то как?
- Жалеешь?
- Да так... чисто по-мужски. Все-таки баба! Пропадет по тупости... Ты зайди к ней потом. Она - дикая.
- Мне нравятся дикие.
- Тише ты! Стенка тонкая. Она все слышит...
...Позже Небольсин все-таки зашел к госпоже Листопад.
- Чаю хотите? - предложила девушка. - Я вчера купила электрический чайник. Это смешно, правда? Еду сама не знаю куда, а так уж устроен глупый человек, что обрастает всякими житейскими ракушками... И зачем мне, спрашивается, этот электрический чайник, если в Сибири нет электричества?
В комнате, похожей на келью, царил порядок, присущий русской курсистке: все чистенькое, прикреплены к стенам портреты (тут и неизбежный Блок, со взглядом прокуратора, и Диккенс, и Максим Горький в мятой шляпе). Небольсину вдруг стало так стыдно, так неловко за вторжение, что он растерялся и понес какую-то солдафонскую чепуху...
- Ах, опять эта казарма... - поморщилась Соня. - Отчего вы, офицеры, не бываете естественны? Что за тон?
- А что вы хотите от фронтового офицера?
- Вы мне так не говорите, - ответила девушка. - Декабристы прошли с боями от Бородина до Парижа. Но они после фронта стали... декабристами, а не пошляками!
- Другое время, - ответил Небольсин, поникнув.
Мимо окон коттеджа в пудовых сапожищах протопала Машка Бочкарева, а за нею быстроногой ланью пронесся по клумбам нежно-пламенный грузин Джиашвили, соблазнительно напевая:
Весь мир - гостиница, Динжан,
А люди - длинный караван;
Придут - уйдут, придут - уйдут,
Придут - уйдут, придут - уйдут...
- Хи-хи, - ответила "ударница" Бочкарева из кустов жасмина, и все эти звуки, долетавшие в чистоту этой комнаты, налипали на душу, словно грязь...
С большим опозданием Небольсин решил постоять за себя.
- Извините, - сказал, - но я офицер не кадровый. Вы правы, однако: налет этой жизни еще долго будет сходить с меня слоями, словно парша с негодной собаки. - Подумал и добавил: - Я верю: жизнь была бы невыразимо прекрасна, если бы на земле не было человека...
- Как можно?! - ужаснулась девушка.
