И думал: "Ну какие сволочи... таких еще поискать надо!"
Полк - без командиров. Пьют. Хохочут. Никакой ответственности.
- Вперед, мать вашу так-растак!
Такие вещи не забываются... полк пошел вперед на врага. Опять с этим дурацким хохотом. Потом поднял руки и четким марш-маршем всем составом сдался противнику. И оттуда, уже из вражеских окопов, они продолжали смеяться над ним... над Самокиным!
Самокин повернулся к своим матросам:
- Пошли, ребята. Найдем командиров...
Командирами этого нумерного полка, которого больше не существовало, были сплошь эсеры и анархисты... Хорошенький "хвост" они перетащили сейчас на сторону врага. Надо разобраться с ними!
Пять матросов, обливаясь потом, катили пулемет по лесной тропинке. Было жарко в лесу, по верху - где-то вдали - шел пожар, и глаза слезились от дыма. Самокин шагал, слушал птичий гай и присматривался. Деревни на севере раскиданы "камницей": не в две линии вдоль дороги, а каждый хозяин строит себе дом, где хочется ему, оттого-то и глядят окошки в разные стороны. Избы - в два этажа, и на верх каждой ведет бревенчатый скат, словно в гараж; по этому скату вечерами ходят с пастьбы на второй этаж коровы и телки. А меж раскиданных домов - тропинки, и такие путаные, что сам черт ногу сломает. Живут на севере по старинке...
- Вот они! - сказал Самокин. - Ставь здесь...
Матросы поставили пулемет, продернули ленту. Залегли.
Широкие лопухи росли вокруг дома. Самокин вынул маузер и дрызнул по окошку. Стекла - дзинь! Понесло наружу хороводом пьяных голосов, покатились ругань и звон стаканчиков. Пировали.
- Выходи! - приказал Самокин. - Кончай балаган...
Выдергивая гранаты, стреляя наотмашь вокруг себя, на крыльцо выбегало пьяное воинство.
- Огонь! - крикнул Самокин, и всех командиров положили тут же, на крыльце...
У одного на губе еще долго курилась цигарка. Подошел петя-петушок, золотистый, и, захлопав крыльями над свежими трупами, запел гордо и важно:
- Ку-ка-ре-куууу...
Самокин сунул маузер в кобуру. Встали от пулемета матросы, отряхивая широченные клеши. По витым тропкам сходились мужики, посматривали на флотских косо.
- Эй! - позвал их Самокин. - А где взвод, что у вас стоял?
- Стоял, стоял, да надоело... Ушел!
- Куда ушел?
- На англичанку позарился. Там лучше... Опять же курево! У вас, большаков, ни хрена нетути...
Когда выбирались на опушку леса, пуля из обреза, вжикнув, срезала сочную ветку. Матрос быстро развернул пулемет, чтобы прочесать очередью вдоль ненавистных окошек "камницы".
- Отставить, - велел Самокин. - Мы уходим. Но мы еще сюда вернемся. Это не враги, это - дураки. Вот пускай они поживут с англичанами, тогда увидишь, как тебе хлеб да соль на подносе с расшитым полотенчиком вынесут. Да еще поклонятся: прими, мол!
Самокин оказался прав: отбунтовав сколько можно против Советской власти, северный мужик скоро уже начал точить топор на интервентов. Очевидно, такие парадоксы истории закономерны: надо было пройти через горнило интервенции, чтобы лотом ждать прихода Красной Армии, как ждут манны небесной.
Глава двенадцатая
Женька Вальронд открыл глаза, и его сразу затрясло от лютого холода. Он лежал в воде, а кто-то тащил его за ноги через кочки. Мичман задрал голову и увидел над собой круглую лунищу, блеск ковша Медведицы и лицо Павлухина.
- Стой, - сказал он. - Я жив...
- А мертвых и не таскали, - ответил ему Павлухин.
Мичман сел, разглядев перед собою обкатанные морем камни; ершилась под ветром вода Сухого моря, вдали чернел Мудьюг, уже чужой для него и далекий. И он опять упал на спину.
- Что со мною? - спросил безжизненно.
- Ничего, - ответил Павлухин. - Это бывает... контузия! Я тебя, мичман, всего общупал. Ты, слава богу, без дырок...
- Нет, - ответил Вальронд, - я умираю...
- Пройдет, - утешил его Павлухин.
- Я и правда умираю... У меня все болит.
- Все отбито, потому и болит. Шваркнуло нас прилично. Это с аэроплана. Ты бы видел, какой у тебя глаз...
Только сейчас Вальронд заметил, что ночной небосвод просвечивает над ним вполовину - второй глаз (правый, прицельный) затек в крови от удара.
- Спасибо каучуку, - продолжал Павлухин. - Если бы не каучук, то прицел так бы и въехал тебе в глаз... Ослеп бы!
Вальронд долго лежал молча, а болотные кочки под его телом медленно, словно губка, выжимали из себя воду, и мичмана опять затрясло от холода. Знобило.
- Как ты меня через пролив перекинул?
- Дотянул... доску нашел.
- Спасибо, - сказал Вальронд. - Ты слышишь, что я говорю?
- Слышу... Мы люди свои, к чему благодарить?
- Англичане прошли? - спросил он снова.
- Уже в Архангельске.
- А как же... фарватер?
Павлухин ничего не ответил. Потом сказал:
- Евгений Максимович, как хошь, а подыхать здесь смыслу нету. Вставай, и - поволокемся.
- Куда? Ты знаешь, куда нам идти?
- Да ничего я не знаю. Вот только штаны у тебя, мичман, ни для города, ни для дачи. Белые да грязные. В кровище твоей... Ведь нас заберут сразу, как увидят... За штаны твои и заберут!
- Их можно снять, - рассудил Вальронд, отстегивая клапан.
