- О батенька, преотлично! Позвольте, я кликну в салон и своего старшого, дабы обсудить выводы сообща...
В салоне три человека: Иванов-6, Быстроковский, Найденов.
- По моему глубокому убеждению, - говорил Найденов, - на крейсере даже подготовки к восстанию не было.
- Не было! - просиял каперанг. - Слышите, Роман Иванович?
Быстроковский суховато кивнул.
- Показания же обормота Виндинга-Гарина явно провокационные. Чего он хотел? Добиться авторитета в агентурных кругах. С тем чтобы, завоевав этот авторитет, впоследствии поступить на службу во французскую полицию. Перед матросами он выставил себя революционером, изгоем, несчастненьким, и команда ему доверилась... Это - отщепенец! Да, он русский подданный. Но, будучи солдатом Иностранного легиона, Виндинг-Гарин давно уже наполовину эмигрант...
- Конечно, - горячо заговорил Иванов-6. - Как не понять и матросов? Оторванные от родины, отбитые от своих семей, они охотно идут навстречу любому земляку. И попался вот этот негодяй!
- А Ряполов? - вдруг спросил Быстроковский. - А Пивинский? Разве их показания - показания "полуэмигрантов"?
- Согласен, - охотно поддакнул Найденов. - Но их показания о взрыве крейсера, который якобы готовится, никак не отражают настроения всей команды. Может, какой-то пьяный дурак и ляпнул так. Но общий импульс крейсера - боевой.
Иванов-6 от такой похвалы "Аскольду" готов был расцеловать следователя и даже вольненько потрепал его по коленке:
- Безусловно так! Благодарю вас, полковник{3}.
Быстроковский, однако, заметил:
- Но, господин полковник, вы не можете не отметить в своем заключении признаки... Да! Именно признаки смуты!
- Признаки существуют, - согласился следователь. - Но, скажите мне, господин старший лейтенант, где в России сейчас этих признаков революции не существует? Они - всюду...
- Абсолютно так, - подтвердил Иванов-6. - А теперь расскажите нам, что будет далее?
Найденов подмедлил с ответом.
- Далее... Далее будет суд.
Иванов-6 встал - толстый, рыхлый, неуклюжий, словно чурбан. Его бульдожье лицо вдруг сморщилось как печеное яблоко.
- А вот суда, - сказал он, хихикнув, - суда-то и не будет!
- Помилуйте! - возмутился Быстроковский. - Для чего же тогда была проделана вся эта громоздкая работа?
- Не знаю... Но суда, заверяю вас, господа, не будет. Во всяком случае, пока я - командир крейсера. И я сейчас же телеграфирую в Париж графу Игнатьеву и каперангу Дмитриеву, нашему морскому атташе, чтобы суда над "Аскольдом" не было.
- Почему? - спросил Найденов невозмутимо.
- Потому что здесь не Кронштадт! Потому что здесь, во Франции, стране республиканской, существует свобода печати!
Потому что я не желаю пораженческой окраски моих матросов! Потому что я не позволю пачкать честное русское имя...
Найденов подумал и улыбнулся:
- Что ж, по-своему, вы правы... Поддерживаю!
Связавшись с Парижем, командир крейсера нашел поддержку и у графа Игнатьева, и у каперанга Дмитриева. Было сообща решено: неблагонадежных матросов - по усмотрению самого командира - списать подальше от корабля: в окопы!
И вот перед Ивановым-6 лежит список - шестьдесят девять моряцких душ. Выбирай любого. Их надо вырвать с мясом и кровью из брони крейсера и пересадить в унавоженную войною землю. Рано утром Быстроковский по мятому лицу каперанга понял, что командир мучился всю ночь, занимаясь строгим отбором.
- И сколько же мы списываем? - спросил он. - Никого не списываем. Двадцать девять человек я наметил было, но по зрелому размышлению... Никого не списываем!
- Почему? - удивился Быстроковский.
И получил честный ответ честного человека:
- Жалко...
Быстроковский был крут:
- Одного типа вы мне все-таки подарите, пожалуйста! - Кого?
- Есть такой... Александр Перстнев! Я уже обещал ему при всех, что он сгниет в окопах.
- Ну... возьмите, - сказал Иванов-6 вздыхая и переправил писарям для приказа имя только одного человека.
Шурка Перстнев подлежал списанию в дивизию латышских стрелков - в окопы под Ригой, куда ссылали всех матросов "политически неблагонадежных"...
- А вы собираетесь обратно в Россию? - спросил Иванов-6 у следователя Найденова. - Ах, какой вы счастливец!
- Нет, - отвечал ему Найденов пасмурно. - Меня граф Игнатьев срочно просит прибыть в Марсель.
- А что там случилось?
- В корпусе Особого назначения бунт: солдаты убили подполковника Маврикия Краузе{4}.
* * *
На прощание Шурка Перстнев сказал - загадочно:
- Я вся под Ригу сейчас укачу, а вы не думайте, что здесь ничего не осталось. Я-то, может, еще и выживу. А вам бабушка надвое сказала. Тут такие домовые живут, под броняжкой, что проснетесь когда-нибудь на том свете...
Впрочем, Рига ему только во сне показалась. Путь туда слишком долог. Через Францию, Англию, по Скандинавии - влетит он русской казне в копеечку. Не велик барин Шурка: подохнуть можно и во Франции, а потому он был зачислен в ряды корпуса Особого назначения, - далеко ездить за смертью не надо.
Генерал Марушевский был возмущен:
