- Ленч-то я дожевал... дерьмо такое! Спичку надо, чтобы потом до обеда в зубах ковыряться. Только аппетит наиграл.
- А ведь мы, - огляделся Вальронд, - вышли на Пикадилли. Здесь много кафе, где подают чудесные бифштексы, изжаренные при тебе на решетках каминов.
- А вы, значит, уже бывали в Лондоне?
- Еще гардемарином, - сказал Вальронд и загрустил. - Еще гардемарином, - повторит он, задумчивый. - И был совсем иной мир, чарующий и воздушный... Пойдем отсюда, Павлухин, к черту! Я не верю в качество британских бифштексов военного времени.
- Ну, куда двинем?
- Прямо в "Аквариум", там есть чудесный Music Hall, нечто вроде забавного кафешантана. Да и выпить нам не мешает...
Они так и сделали. "Аквариум" был настоящим аквариумом: за стеклянной стенкой бассейна просвеченные лучами прожекторов торпедами проносились хищные акулы и таинственно шевелились водоросли. А сонному осьминогу было скучно в этой громадной банке, и он печально разглядывал через стекло публику.
- Возле этого товарища мы и сядем, - по-хозяйски сказал Вальронд. - Ты посмотри, Павлухин, какие у этого гада умные глаза. А? Видишь?.. Почти человеческие. Глаза мудреца! Философа! Шахматиста! Попадись такому в лапы, он тебе мат в три хода обеспечит...
Расстегнул шинель, бросил перчатки на дно фуражки.
- Знаешь, Павлухин, я вот иногда думаю... А что, если придет время, и на смену человечеству выползут со дна глубин Тускароры вот такие гады с мудрым взором и покорят весь мир...
- Что с вами, мичман? Еще и не выпивали.
- Ни-че-го, - раздельно ответил Вальронд. - Я продумываю себя... Вызнаю сущность. И - анализирую.
Рыжий коньяк дрожал в узеньких рюмках. Смеялась рядом красивая женщина, бросая к потолку холла пышную муфту.
- Давай, - сказал Вальронд, берясь за бутылку. - Выпьем... А за что мы выпьем, дорогой Павлухин? Ты знаешь?
- За революцию, которая... надвигается.
- Хорошо. Я не протестую. Офицер флота его величества пьет за революцию, которая... А почему ты сказал: надвигается? Ты ждешь еще какую-то другую, приятель?
Выпил и сразу налил коньяк снова.
- Теперь мой тост, - строго произнес Вальронд. - Я пью за славу русского непобедимого флота. Я остаюсь верен своей скорбной персоне: флот и корабли - моя сущность... Выпьем, Павлухин, за погоню за "Эмденом", мы его за хвост не поймали. Но гнались за ним красиво...
Выпил и опять наполнил рюмки.
- Теперь за налет на спящую Хайфу и за Дарданеллы. Пей, Павлухин... не жмурься. Там мы оставили немало "номеров"!
И снова наполнил опустошенные рюмки.
- Наконец за тех четырех, которые закончили свою славную жизнь в мешках... люто и страшно! И я, кажется, виноват.
Павлухин качнул перед собой бутылку.
- Пусто... - сказал.
- Ну и ладно. Ты погоди, - поднялся Вальронд, - я сейчас.
И откачнул тяжелую портьеру. Глядел на матроса скучающий осьминог, блистали лучи прожекторов, за соседним столиком заливалась от смеха женщина, а Вальронд... не возвращался.
Чуя недоброе, Павлухин тоже нырнул за пыльные портьеры. Ногою распахнул дверь туалета. Пусто - мичмана не было. А над умывальником, заткнутая за зеркало, торчала записка. Гальванер сорвал ее, прочел: "Вот так-то, товарищ Павлухин! Не поминай лихом... Вчера мы шагали на демонстрацию, сегодня встречались с Макдональдом. Но по глазам вижу, что гусь свинье не товарищ. И ты, Павлухин, рано или поздно, но к стенке меня поставишь. Я только морской офицер. Но ты говоришь о классовой разности. Что делать, я класс иной".
А ниже торопливая приписка: "К тому же, я ведь помню форт Мальбук, и вы мне этого никогда не простите".
Скомкав записку в кулаке, Павлухин выскочил из туалетной. Жестами и мимикой, крича стал выпытывать у служителя - старенького малайца: куда делся русский офицер? Тот понял и махнул рукой на запасной выход... Павлухин опрометью выбежал на улицу. Вот и двор. С черного неба валила снежная каша. Но здесь, во дворе, снег оседал нетронутой целиной. И на этом снегу четко отпечатались остроносые следы мичманских ботинок.
Следы вели через весь двор, и Павлухин понесся прямо по этим следам. Ворота, а за ними - улица... Здесь также падал мокрый снег, в черной жиже скользили авто и кебы, лоснились зонтики женщин и цилиндры мужчин...
В лондонской суете навсегда затерялся мичман Вальронд.
Павлухин долго еще стоял в подворотне покачиваясь.
- Ну и дурак! - буркнул хмуро, и, вздернув на затылке воротник бушлата, враскачку пошагал, руки в карманах. Гвардейские ленты Сибирского флотского экипажа вспыхивали при свете витрин, как пламя выстрелов; оранжевое с черным - огонь с дымом... Тихоокеанская гвардия! И стегали его эти ленты по лицу - больно, как плети. Так, словно он и в самом деле в чем-то провинился... "Нет, ни в чем я не виноват!"
- Пропадет мичман без нас, - шептал яростно, - пропадет...
А на крейсере уже не могли сдержать ненависти к Федерсону. Убивать не стали: надавали ему по шее, бросили в катер с чемоданами и велели убираться прочь. Но вмешались англичане и снова водворили механика на "Аскольд". Быстроковский в этот день напился допьяна и орал у фитиля на баке:
- Шкертов не хватит всех перевешать!
