А там и впрямь город{7} вырос: Александровск прозванием. Горели там во мраке ночи диковинные лампы, от которых никак не прикуришь цигарки. Господин ласковый открыл фитюльку какую-то, и сама по себе побежала вода. Крутанул обратно - и нет воды. Хотел дед Семен по привычке нужду в сугробе справить, но ему не дали. "Простудишься", - сказали. И отвели деда в тесную комнату, где стояла фаянсовая ваза, в которой бы тесто месить хорошо, и велели в ту вазу гадить.
- А воду надо спускать, - недовольно сказали ему потом, и унеслись грехи деда в пропасть. Ошалел дед: колдуны живут!
Уехал к себе, засел в тупе и затих. И опять текло время. Чадно горел фитиль, свитый из моха. Плескались в берег волны. Черные.
Проезжал на собаках мимо бухты Семена Кольский исправник и сказал деду, что - война.
- С кем же мы не поладили? - спросил дед.
- Да с немцем, - ответил исправник.
- А-а-а... Немцев я хорошо знаю: они колбасу изобрели.
- Поть-поть-поть! - гаркнул исправник, и собаки увезли его.
Так текло время, пока 3 апреля 1915 года не явились какие-то люди в Семеновскую бухту, и мрачный десятник Адам Бык сказал:
- Ну, дед, вываливайся с потрохами отсюда.
- Чо? - не понял старик, приложив к уху ладошку.
- Проваливай, говорю.
- Куда?
- А куды хошь. Наше дело махонько. Здесь город будет новый. Бо-ольшой город... А твоя халупа мешает нам!
- Окстись, окаянный! Мало вы городов в Расее своей понатыкали. Так теперича и сюды, в рай земской, лезете?
Не верил дед, что сюда залезут. Но вот понаехали пензяки-плотники, навоняли керосином, сгрудили бочки и доски, а поверху барака водрузили доску:
РОМАНОВ-НА-МУРМАНЕ
Город Александровского уезда
Пришел из Англии пароход и привез складные дома Утром их выгрузили, а вечером - уже печи топят. Целый город хибар.
- Дед, а дед, - снова пришел Адам Бык. - Ты уберешься отседова или нет? Я тебе по-доброму говорю. Здесь паровозы из столицы побегут. Ведь тебя, дурака, паровозом раздавит!
- Век жил... куда ж податься?
- Иди к нам в барак. Жратвы завались - прокормим!
И в бараке отвели деду угол за занавеской. Скоро поселили туда и тех, кто колбасу изобрел, - немецких пленных. Потом понавезли одетых в ватные штаны алеутов, корейцев, маньчжуров. Опытные были землекопы, еще с Амурской ветки. Для них построили кумирню, хлеб для них пекли на особых ситах, амурские на отшибе у города жили, и с тех пор это место так и называется: Шанхай-город...
21 сентября 1916 года заревели иерихонские трубы, жалобно запищали кларнеты, завеселились звонкие тарелки, и состоялось открытие нового для России города. Опять стояли на берегу важные господа в котелках и треуголках. Деду сняли шапчонку.
- Это, - сказали, - товарищ министр императорского двора, граф Нирод, твой ныне попечитель и всего города тоже... Ваше сиятельство, - доложили графу, - а это вот и есть тот чумовой старожил-бобыль, о коем мы вам говорили во время оно.
Граф вытер слезу столичной сентиментальности:
- Как попечитель, прошу вас, любезный, назвать свою фамилию. И вашей фамилией мы назовем одну из улиц этого города...
В кругу статс-секретаря Трепова вдруг заволновались чиновники, требуя от деда паспорт, чтобы выяснить его фамилию. Был дед Семен, но не было у него паспорта. "В эфтаком-то раю... на што пачпорт?" Однако о том, что в России еще с царя Гороха существуют разные каталажки, дед уже не раз слышал от польского исправника, и потому бухнулся в ноги своего попечителя.
- На што я тебе? - спросил жалостливо. - Уважь мою старость: отпусти с миром...
Торжественные трубы ревели за спиной старика. Всю осень дед Семен валялся на нарах в рабочем бараке, выпивал чарку привозного виски, закусывал мясом из жестяных банок и убивался от горя:
- Пропала Расея... доконали... смерть приходит!
И - захворал. Среди ночи, за стенкой барака, вдруг взревело стальное чудо-юдо. С грохотом покатилось мимо, забегали вдоль потолка стоглавые красные тени.
- Чур! Чур! Чур меня! - закричал дед от страха.
- Да лежи, - ответили. - Это порожняк из Колы пришел...
И дед умер.
Он умер, а могилу его безжалостно затоптал улицами, забутил фундаментами и загадил бараками новый город.
Город, как и дорога, бегущая к нему, порожденные войной. Порожденные войной - ради войны, только ради нее... Таково начало славному граду Мурманску.
Глава первая
Свобода кончается там, где человека переселяют в барак. Русский человек барачного житья боится, словно чумы. Потому-то каждый более или менее дошлый старался добыть... вагон.
Вагонов на всех не хватало, и жители дрались. Остервенело и дико бились они под сполохами полярной ночи. Отвоевав вагон, тащили в него печку, воровали доски, чтобы создать уют - дешевый и топорный. Отступившие налаживали жилье из английских ящиков чайной фирмы "Липтон" - тонкую фанерку простегивало морозом и ветром.
