– Я устал, – говорил он. – Завтра… завтра утром еще можно выехать. Англичане хотя и прекрасные мореходы, но ночью не пойдут. Фарватер захламлен, дельта сложная, и они не рискнут…
Ужинал он, как всегда, «У Лаваля», где уже началась пьяная вакханалия. Безвластие! – появилось безвластие. Делай что хочешь. И впервые, именно с этой ночи, кавторанг Чаплин скинул визитку, – облачился в царский мундир. Из-за стола он посматривал на Дрейера – с усмешкой, с наглым вызовом…
Среди общего разгула и пьяных речей вдруг широко распахнулись двери, и в зал ресторана вошли оборванные подонки, место которым раньше было в пивных шалманах. Чернобровый человек в отрепьях вскинул руку над головой, приветствуя сборище.
– Имею честь, – сказал он, – полковник генштаба – Констанди, Сергей Петрович.
Выступил здоровенный детина с черной повязкой на глазу.
– Капитан Орлов, – назвал себя хмуро…
Это были будущие полководцы Северной армии.
Твердыми шагами к Дрейеру подошел адмирал Виккорст.
– Па-аручик, – сказал он, – я думаю, вам лучше уехать отсюда.
– Я это сделаю, адмирал… Мозолить глаза вам не стану!
Мурманск! – К нему была приложена тактика постепенного «обволакивания», задурманивания, тактика посулов жратвы и лозунгов.
Архангельск! – Здесь все было гораздо проще: мятеж.
Человек бежал по вымершей улице. Мимо заборов, мимо палисадов, мимо домов, слепо глядевших на него закрытыми ставнями. Тонкий переплеск шашек резал за ним воздух, и плясали по мосткам чеченские кони. Один рывок руки, только взмахнули рукава грязного бешмета, – и человек, хватаясь пальцами за голову, рухнул на землю… Медленно разжались его пальцы. Всё!
И спокойно вытирается шашка, – для следующего…
Эскадрон ротмистра Берса еще с ночи стал захватывать учреждения, вырубая коммунистов, грабя напропалую. Утром «дикие» дорвались до казны. Их встретили огнем из наганов, по загаженной лестнице лениво и тягуче стекала кровь.
С боем пробились к сейфу, где лежало 4 000 000 рублей.
– Выручка! – заорал Берс в исступлении.
«Дикие», словно перед священной Каабой, сняли папахи. Блестели их гладко бритые черепа, щерились ровные зубы на коричневых потных лицах, сверкали кинжалы в шерсти рваных бешметов.
– Дэнга! Дэнга! Дэнга! – говорили они, радуясь.
Берс от счастья испытал слабость.
– Как будем делить? – спросил он, садясь на ящик.
– Иншаллах! Иншаллах! (как угодно аллаху).
Аллаху угодно было так: офицеры получили, в зависимости от звания, от ста пятидесяти до четырехсот тысяч, рядовые же всадники сложили себе в папахи по двадцать тысяч рублей. И, сразу успокоенные исходом событий, разошлись по казармам, бережно ведя в поводу взмыленных лошадей. Но сам ротмистр Берс был далек от успокоения:
– Будем принимать союзников. Оркестр! Цветы! Хлеб! Соль! Звоните по телефону епископу Павлу… Я не слышу колоколов!
Хорошая затрещина обрушила Берса наземь.
– Мерзавец! – сказал ему Чаплин, брезгливо вытирая длань. – Кто тебе давал право определять себя в главнокомандующие? Главнокомандующий здесь я, только я, и генерал Пуль уже утвердил меня в этой должности… Где деньги?
Город с утра был пьян… от вина, от крови, от барышей.
Чаплинцы вступили в перестрелку с рабочей Маймаксой, пулеметы дробно жевали ленты, прочесывая иллюминаторы кораблей, стоявших у Соломбалы. Жахнула с «Финлянки» – от тюрьмы – мортирка. Большевики-одиночки, засев на крышах, отбивались наганами и гранатами. Они отходили, огрызаясь огнем, на другой берег. Кавторанг Чаплин, по совету Констанди, сразу бросил свои отряды на занятие Бакарицы и Исакогорки; десант интервентов уже маршировал от Онеги – прямо на станцию Обозерская; капитан Орлов (не дворянин – из кулаков) кинулся на пригородные огороды и там сразу сбил в банды местных купцов и лавочников.
На автомашинах носились по городу, затянутые в кожу, боевые эсеры, произнося речи на перекрестках; красные знамена развевались над ними, но чаплинцы эсеров не трогали (была договоренность). С этого дня все эсеры делились на две партии.
– Хвостатые и без хвостов! – объяснил Чаплин своим людям. – Хвостатых мы прощаем: они отвадились от Советов и пришли к нам, приведя за собой отряды… Без хвоста – дело сложнее. Это значит – эсер явился под наш скипетр в едином лице. Такого можно под горячую руку и шлепнуть. Я не возражаю, даже поощряю…
Последний буксир отходил под огнем. Стремясь попасть на него, через полноводную Двину плыли люди. И повсюду, куда ни глянешь, поверхность реки покрыта людскими головами – плывут, плывут, плывут, кто как умеет, – больше всего саженками. И пулеметы стервенеют от ярости: вдоль бульвара, вдоль реки – грохот…
Убивают!
Буксир взревел последний раз – торопитесь, люди. Уже убрали сходню. И вдруг раздался выкрик – отчаянный:
