С мужчиной было покончено. Дело теперь за Машкой, которая вдруг завыла в голос, как деревенская баба (ее можно понять – всегда неприятно, когда разлучают с любовником).
– Вот теперь, – сказал Марушевский, – слыша ваш прелестный вой, я убедился, что вы действительно слабого пола… Князь Леонид, войдите сюда! (явился адъютант – князь Гагарин). Вы, – спросил его генерал, – когда-нибудь видели такое чудо?
Через стеклышко монокля князь обозрел великолепные телеса.
– Симпампончик! – сказал князь Леонид, не лишенный юмора.
– Вам когда-нибудь приходилось раздевать женщин?
– Еще бы! Но с тяжелоатлетами я дела не имел.
– Ничего. Что тонкие, что толстые – все раздеваются одинаково. Вот вам объект и – приступайте…
– Я – Бочкарева!! – орала «ударница».
– Вы слышали, князь? Так, наверное, Бонапарт говорил о себе: «Я – Наполеон!» Приведите ее в божеский вид, предопределенный для женщин матерью-природой.
Гагарин намотал на палец шнурок от монокля.
– Историческая личность в России, прошу вас проследовать со мною в отдельный кабинет, где мы пребудем наедине…
Машка Бочкарева – уже в юбке! – сумела прорваться к Колчаку, благо армия адмирала была недалеко; там она, проклиная архангельскую диктатуру, снова надела штаны. Колчак был рядом: две армии тянулись и тянулись одна к другой, казалось временами, что еще немного, еще одно напряжение фронтов – и сомкнутся руки Миллера и Колчака. Но… коснулись один другого только кончиками пальцев: пожатью рук помешала Шестая армия!
Архангельск переживал смятенные дни. Неспокойно было. Многие из числа интеллигенции и буржуазии, уже пройдя через «Ревизию М. С. Кедрова», примирились с Советской властью, когда грянула вдруг интервенция. Она застала их врасплох. Она усугубляла вину людей перед Советами, она отрывала многих навсегда от России. Теперь, снова запутавшись в паутине контрреволюции, эти люди видели исход в одном: бежать! И потому местная интеллигенция и буржуазия были кровно заинтересованы только в одном: обратить все, что поддавалось продаже, в иностранную валюту, чтобы обеспечить себя для жизни в эмиграции. В устойчивость белого режима никто не верил, царило полное равнодушие – и слева, и справа – к делам «правительства»…
И вдруг взбурлили предместья митингами, – юбилей!
Все выступления были большевистскими: говорили в эти дни товарищи Теснанов, Бечин, Цейтлин, Наволочный – и были тут же арестованы. Начался судебный процесс, весьма громкий, вершившийся по законам старой Российской империи.
– Сводка погоды, – доложил в эти дни Марушевский генералу Миллеру, – просто отвратительная…
Миллер еще не совсем освоился с местными условиями.
– Но при чем здесь погода? – спросил он, недоумевая.
– Укрепляется снежный наст, – ответил Марущевский. – А это грозит нам новыми осложнениями…
– Наст? Но при чем здесь наст?
Марушевский объяснил это Миллеру, а теперь мы объясним тебе, наш читатель…
Чуть появится февральское солнышко, глубокие толщи снежного покрова, до этого почти непроходимые, легонько подтаяв, укрепляются морозными утренниками, – и тогда получается корка льда над снегами, по которой можно бежать куда угодно, как по гладкому шоссе.
Большевики тоже внимательно следили за погодой. Неуловимые партизаны-зыряне шныряли по тылам интервентов и, закинув ружье за спину, укрепляли на деревьях листовки. В самое логово противника – в Архангельск посылали большевиков, знающих иностранные языки. Они поступали на службу к интервентам. Они носили форму Славяно-Британского и Иностранного легионов. Они ели за одним столом с противником, вместе пили и пели. Они смотрели в глаза своим врагам, как друзья, – и в этот рискованный момент они действительно были друзьями. Каждый боец Шестой армии, идя в атаку, был обязан оставить на стороне противника хоть одну листовку… Вот что такое наст!
…По этому насту, цыкая на утомленную лошаденку, вернулся в Архангельск и Миша Боев.
– Скройся, – говорили ему. – Тебя ищут.
– Во! – отвечал Миша и показывал кольт.
Как раз в это время Миллер стал сколачивать крепкое ополчение. На рукавах – трехцветные повязки, а на шапке – крест, ополченцев так и называли для удобства – «крестики» (пришлите, говорили, сорок «крестиков»). И снова встал вопрос о призыве в армию рабочих…
Миша Боев привез из Вологды от товарища Кедрова две тысячи рублей. Теперь их надо было перевести на валюту. Окольными путями – через Иванова – деньги перешли к поручику Дрейеру.
– Я согласен их обменять, – сказал он. – Но при одном железном условии: вы никогда не должны меня спрашивать, как и через кого я это сделаю…
Его не спрашивали. Дрейер сделал – добыл валюту. Теперь можно было помочь заключённым товарищам, закупили бумаги и красок. Появилась новая прокламация, подписанная так: «Архангельский исполнительный комитет коммунистической партии большевиков». В этой прокламации дали четкий наказ всем рабочим Архангельска:
1. В белогвардейскую армию вступать.
2. Оружие для борьбы брать.
3. Момента для восстания выжидать.
