Каждодневно арестовывали все новых людей. Вокруг Миши Боева уже почти никого не осталось. Взяли и девушек – Аню Матисон и Клаву Блезину; приговор один – на Мхи темной ночью. Приговорили к пуле и Теснанова! Меньшевикам, выступившим на юбилее с большевистскими речами, дали по пятнадцати лет Иоканьгской каторги (а там и пятнадцать дней с трудом выживали)…
– Скройся, – говорили Мише. – Дурак! Ведь тебя ищут.
– Во! – И Миша показывал кольт.
Ночью на тральщике с боем брали радиорубку. Иванов отстреливался. Когда его вели к трапу, уже связанного, он заплакал:
– Ну, братцы, прощайте. Я свое отстучал как мог… славно! Связь подпольщиков с советской Россией была потеряна после ареста этого ладного парня…
В эти тревожные дни для укрепления своей армии Айронсайд вызвал с Мурмана пехотный Йоркширский полк. Британские солдаты шли через Онегу, потом сели в сани – поехали трактом на Обозерскую. Вот и деревня Чекуево; здесь они собрали митинг. «Долой войну!» – долетело от Чекуева до Архангельска, и Айронсайд был оглушен…
Кто будет усмирять? Французы? Американцы? Канадцы? Сербы?
– Мне очень неловко, – признался Айронсайд, – но ничего больше не остается, как обратиться к помощи-русских…
Йоркширский полк усмиряли русскими пулеметами.
А кто виноват? Виноват снежный наст…
Мишу Боева взяли на улице и отвели в комендатуру.
– Сиди здесь. – И показали на лавку.
Он сел. Прямо на улицу вел длинный коридор. В сенях стояли дворницкая метла и скребок. Миша посидел-посидел. Миша подумал-подумал… Взял метлу, в другую руку скребок и преспокойно вышел на улицу. Его выпустили из ворот комендатуры как… дворника.
Ему встретился Гриша Щетинин – свой парень.
– Ты откуда?
– Прямо из британской комендатуры.
– Врешь! – не поверил Гриша Щетинин.
– Что мне, креститься? А ты… куда?
– Через фронт. Тикаем вместе. Здесь нам – крышка.
– Во! – показал ему свой кольт Миша Боев.
На следующий же день он попал в облаву.
– Эй вы! Собаки… «крестики», не подходи! У меня – во!
Кольт бил наотмашь. Варежку он отбросил. В глазах темно от ненависти. Погибать так погибать…
– Бросай, дурак! – кричали «крестики». – Себе хуже сделаешь!
– Мне хуже вашего не будет, – отвечал Миша.
Вот и последняя обойма. Затиснул. Взвел курок. Холодно студило руку железо. Ну, теперь бы только себя не забыть…
Первая пуля – пошла… вторая – пошла… четвертая!
И прознобило спину ужасом: «Оставил ли?»
Миша Боев всхлипнул как-то по-детски, словно его обидели.
Мушка пистолета царапнула висок… Грохот!
«Оставил», – мелькнула последняя мысль.
Когда к нему подбежали, он был уже мертв. Офицер ополчения – «крестик» – заглянул в магазин оружия.
– Ну и ну! – восхитился невольно и снял шапку. – Последняя! Магазин пуст…
А на Терском берегу Мурмана началось все это просто. Даже слишком просто…
Был ранний час, когда они робко вошли в деревню Колицы, побуждаемые к риску голодом. Поморское селение глядело на морской припай льдов маленькими окошками.
– Пе-ечи класть! – выпевал дядя Вася. – Стек-лы-ы вставлять!
Поморы спросили его, показав на поляка Казимежа Очеповского:
– А эвтот твой что умеет?
Дядя Вася стал расхваливать своего товарища:
– Он фельшер военный был, поляк короля Хранца-Осипа. Ежели какая баба стыда не имеет, он тую самую бабу возьмет и вежливо осмотрит. Потом в самой точности скажет: какая ей болесть вышла и от чего она помирает. Берет за врачевание хлебцем. Ну, и рыбку от вас возьмет – не погнушается… Так, Казя?
– Примерно так, – согласился Казимеж Очеповский.
– Хорош гусь! – загалдели мужики, смеясь. – Он наших баб оглядит так на так, а мы ему за это еще и хлебца давай… Поляки, они страсть каки хитрушшие!
Очеповский шагнул вперед:
– А будь и ты хитрым, кто тебе мешает? Впрочем, – добавил, – могу и швейную машинку починить. Пулеметы… тоже чиню! Если, конечно, ваши бабы на пулеметах шить умеют.
Поморы одобрительно потешались.
– Хитрый, – говорили, – по глазам видать. Да и зубов нехватка… Видать, откеда-то убег, а зубы свои на память оставил.
В фуражке почтового ведомства к беглецам подошел богатей Подурников и покачал на цепке золотыми часами:
– Третий год как стоят… Очинишь?
– Могу, – сказал Казимеж, а самого мотнуло от голода к избяной стенке. – Отчего не попробовать?
– А я и не дам. – ответил ему Подурников, пряча часы обратно в карман жилетки. – Три года не ходили, и еще потерпеть можно. Мы не астрономы, слава богу, чтобы звезды рассчитывать. А часы – при нашей особе состоят непременно… Проба имеется!
– Дурак ты, – откровенно сказал ему Очеповский.
– А это как понимать! – И Подурников важно покрасовался перед мужиками. – При дворе короля твово Франца-Осипа, наверное, и затеряюсь среди камергеров, а здесь, в родимой деревне, меня в поленнице дров искать не надо – всегда сам на виду… Ты кто таков?
– Поляк из Вены, в шестнадцатом перешел на сторону русских. Попал в корпус Довбор-Мусницкого. А когда поляками в Архангельске стал командовать француз Жантиль, я…
– Чего якнул и остановился? – спросил Подурников.
– А для тебя и этого хватит, – ответил ему Казимеж.
Тут поморы вступились за беглецов:
