Тут его навестил месье Каратыгин с приветом от Зиночки, которая, если верить слухам, стала любовницей Ермолаева.
– Аркадий Константинович, – сказал делец, – его высокопревосходительство одобрил один список желающих выехать в советскую Россию, требуется только указать, что я, мол, «приверженец большевизма»… Не желаете?
– Что не желаю?
– Да в этот список попасть…
Аркадий Константинович выгнул плечи за столом:
– А вы господину Брамсону тоже предлагали?
– Ну какой же он «приверженец большевизма»?
– А почему вы меня сочли… этим «приверженцем»?
Каратыгин покраснел:
– Так, значит, не желаете? – и спохватился вдруг уходить.
– С чего вы это взяли? Конечно, не желаю…
Каратыгин выкатился. Всего же по Мурманску блуждало из рук в руки восемнадцать списков. Ермолаев пока играл в демократа.
– Пожалуйста, – говорил щедро, – мы никого не держим. А слухи о расправе с выезжающими возле линии фронта, где целые эшелоны пропадали в тундре бесследно, – эти слухи казались настолько ужасными, что мурманчане даже не верили в них. Списки проворно наполнялись именами – все новыми. И каждый наивно вписывал напротив своей фамилии, что он «приверженец большевизма» (иначе – без этих слов – не выпускали). Шли дни, недели… Списки росли: тысяча, вторая, третья…
– …всего восемь с половиной тысяч, – отметил Брамсон в своем докладе на совещании у губернатора; здесь же присутствовал и Небольсин; путеец спросил у старого юриста:
– Повторите, пожалуйста… Я не ослышался?
– Восемь с половиной тысяч «приверженцев большевизма»!
За столом губернатора послышался тяжелый вздох; Ермолаев повернулся к поручику Эллену:
– Что скажете, поручик?
– Это немыслимо… С каждого надо снять две фотокарточки, измерить ступни ног. Наконец, англичане не пожелают, чтобы валюта уплыла от них из Мурманска, – значит, перед отправкой всех надобно обыскать. А вы, Аркадий Константинович, – спросил Эллен, – ручаетесь за эшелонирование этой массы «приверженцев»?
– Нет, – ответил Небольсин, хотя мог бы сказать и «да»…
– Пусть они составляют эти списки и далее, – желчно заметил Брамсон. – Не будем мешать каждому выявить свое истинное лицо. По сути дела, составляя списки, производят работу, которую должен был проводить поручик Эллен, выискивающий подозрительных элементов в крае. Списки еще пригодятся… для проведения нами разумных репрессалий!
– Необходим строгий отбор выезжающих, – сказал Ермолаев. – Болтунов и бездельников можно смело отправлять через фронт. Пьяниц тоже – к большевикам! А лиц, явно склонных к большевизму, следует отделять… для сидения на «Чесме»!
Небольсин не имел отношения к этим спискам, чтоб они горели! Но зато он имел прямое отношение к отправке эшелонов.
Списки продолжали расти. И вот в один из дней по улицам Мурманска четким строем продефилировал взвод милиции. Дошагал до штаба и остановился под окнами генерал-губернатора.
Ермолаев в своей тужурке авиатора вышел на крыльцо:
– Здорово, молодцы!
– Здрам-жрам, ваше пры-выс-ха-ди-тел-ства!
– Спасибо, ребята! – расчувствовался Ермолаев.
– Рррады старрраться!
– В чем дело у вас? – спросил он их.
Милиция подала коллективное заявление: все они состоят из «приверженцев большевизма» и желают скорейшей отправки в советскую Россию. Ермолаев глянул в список и понял, что переиграл: теперь машину надо крутить назад, иначе власть на Мурмане останется совсем без людей.
– Кру-у… ом! – скомандовал губернатор. – В лабораторию за Шанхай-городом… ша-а-агом арш!
Это была «лаборатория», где властвовал поручик Эллен.
– Разувайтесь, – сказал он милиционерам, и у каждого обвели карандашиком по бумажке рисунок ступни; с каждого сняли по две фотографии и… отпустили по домам. Милиция осталась в Мурманске, активно занимаясь сечением алкоголиков (при Ермолаеве был такой порядок: заметили тебя пьяным – получи, голубчик, двадцать пять розог в отделении милиции)…
Наконец из комендатуры раздался звонок: завтра на рассвете отправить эшелон за линию фронта. Аркадий Константинович сразу вспотел – вот он, этот момент, настал-таки! Те двадцать три человека, запертые в вагоне, доедают уже сухари, их мотает какой уже день по путям. И брат изнервничался, и Соня тоже устала ждать… «Итак, пора!» Песошников вошел к нему неслышно, они затворили двери и тихо переговаривались.
– Этот вагон на сцепке, – советовал Небольсин, – надобно загнать куда-нибудь в середину эшелона, чтобы он не привлекал внимания. По опыту знаю, что глаза невольно задерживаются на первом вагоне от паровоза и на последнем вагоне с фонарем.
– Хорошо, – отвечал Песошников, – там на сцепке у меня свои, сделают. Только бы пломбы не стали рвать!
Небольсин спросил его:
– Песошников, ты объясни мне, как все это произойдет?
– А так… Довозим до Кандалакши, один перегон. Там в депо есть свои ребята, не всех еще повыбили. Когда стемнеет, пломбы они сорвут. И всех людей из вагона выведут. К морю. На Капицы!
– На Колицы?
– Да. Там наши партизаны, – объяснил Песошников. – Ну, а из Колиц будут выводить, очевидно, лесом… Через фронт!
Небольсин еще раз все взвесил и потянулся к пальто.
– Где мне своих сажать? – спросил.
