– Расшибайте Мурманск из главного калибра, чтобы тут камня на камне не оставалось… Слышите, лейтенант? Разбейте все бараки, разносите вагоны на путях – эту заразу большевизма!
– Так точно, слышу. Я вас понял.
– Повторите!
– Есть развернуть главный калибр на город.
– Вы отвечаете головой.
– Есть отвечаю головой…
Хрустящая салфетка еще торчала из-под ворота мундира, а Ермолаев спешно надевал галоши, тянул на себя тужурку авиатора, повязывал шею шарфом (а салфетку вырвать забыл).
К нему пробилась Зиночка Каратыгина, преданно и нежно поцеловала ему руку.
– Я с вами, – сказала, – я согласна… на «Ломоносов»!
– О чем вы, сударыня?
– «Строитель» ушел, – лепетала Зиночка хорошеньким ротиком. – Остался один «Ломоносов», и я с вами… на всю жизнь. Вы просили меня на коленях, и я… я согласна… ради вас. Оцените!
– Ценю, – сказал Ермолаев, снова срывая трубку. – Это контрразведка? Эллен, это вы?
– Контрразведка слушает, – ответили ему.
– Слава богу… Кто у аппарата? Хасмадуллин?
– У аппарата большевик Павел Безменов… чего надо?
– Где поручик Эллен? – растерялся Ермолаев.
– Где подлец Брамсон? – заорал на него Безменов. – Ты нам своей башкой ответишь, если Брамсон уйдет от нас…
И грохнули трубкой – не стали разговаривать дальше.
Ермолаев повернулся на каблуках, сунул руки в карманы.
– Сударыня, – произнес он, слушая, как трещат выстрелы, – надо же быть благоразумной… Вы еще молоды, а я уже стар для вас. Ты уберешься отсюда или нет? – заорал вдруг, теряя терпение…
В окружении офицеров пробивался к штабу Дилакторский. Его убили на пороге крыльца – штыками. Бросая перед собой гранаты системы Новицкого, сотрясавшие землю, офицеры уходили – задворками – в тундру! Ермолаев видел все из окна и…
– Вы еще не ушли? – спросил он, поворачиваясь.
– Подлец… все мужчины подлецы! – заплакала Зиночка.
Ермолаев достал револьвер, царапнул им себя по виску.
Но в этот момент он заметил, как дрогнули орудия на «Лейтенанте Юрасовском», поползли вдоль гавани, нащупывая бараки и бестолочь вагонов.
Условного выстрела с эсминца в полдень не было (почему?).
Раздался выстрел – с борта «Ксении», и лейтенант Юрасовский, командир эсминца его имени, полег замертво у телеграфа, хватаясь стынущей рукой за боевой манипулятор. Орудия миноносца вернулись в диаметральную плоскость. Они встали снова на «нуль», как и положено им стоять в мирное время…
Ермолаев резко повернулся к распахнутым дверям.
– Только не стреляйте, – быстро заговорил он, – только не надо стрелять. Поверьте, это совсем ни к чему!
– Да не суетись, – ответил ему машинист Песошников и показал бумагу, обтерханную по краям, которую он извлек из-за голенища своего сапога. – Видишь? – спросил. – Закон?
– Что это? Не понимаю…
– Мандат, – ответил Песошников. – ВЧК!
– Позвольте, – стал пятиться Ермолаев, – позвольте… К чему эта комедия! Ведь вы меня не раз на паровозе возили!
– Прошу! – показал Песошников на двери. – Повезем дальше…
Его вели по улицам, салфетка торчала из-под мундира, облитая янтарным жиром вкусной ушицы, а он все твердил прохожим:
– Спокойно, только не надо стрелять, не нужно стрелять… Зиночка Каратыгина с воем ворвалась к себе в избу, рухнула на постель – в атлас, в пух, в негу. Она рыдала и не сразу сообразила, что мужа ее давно нет. А вместе с Петей Каратыгиным – чтоб он потоп, проклятый! – исчезли и все капиталы…
Надо отдать должное мурманским дельцам: они умели уходить тютелька в тютельку. Женщины их мало волновали!
На Ростинской пристани, что немного севернее Мурманска, Эллен с наслаждением раскурил папиросу. Хасмадуллин пропал, а вместе с палачом исчез и чемодан Эллена, стоявший всегда под кроватью поручика. Хорош Хасмадуллин! Ну, попадись он теперь… Мимо Росты, разводя пары, спешно проваливал на север – в сторону эмиграции – пароходишко «Ломоносов», и на палубе его толпа людей суматошно палила в небо, рассылая салюты.
– Эй, на «Ломоносове»! – звал их Эллен. – Подойдите к пирсу, я жду… Эй! Вы что, не слышите, сволочи?..
Все прекрасно слышали. Но подходить не стали. Драпали.
Откуда-то с горы, раздерганный, потный, в шинели без хлястика, скатился на пристань сэр Тим Харченко. Тащил он на своем горбу такой громадный куль имущества, какой в пору тащить бы волу… Свалил пожитки на доски причала, перевел дух.
– Это как понимать? – заявил он Эллену. – На што же мы вас кормили, одевали, обували? Контрразведка такие тышши от народа трудового имела… и прохлопала?
– Не ори, – ответил Эллен, – а то пришлепну тебя как жабу. Не ори, – повторил с угрозой, опираясь на стек (поручик почти не волновался: он трезво обдумывал положение).
– У тебя, комиссарчик, – спросил небрежно, – деньжата есть?
– Деньги? – пыхтел над своим узлом Харченко, передвигая его с места на место. – С чего у нас деньги? Только было стал разживаться, только в тело вошел… А вы профукали все завоевания нашей революции!
