Путеец понял, что сейчас ему в голову полетят стальные болванки от фирмы Крезо, которые застряли в Кандалакше, и поспешил откланяться; на выходе из барака ему снова встретилась секретарша. Мари уже успела переодеться в скромный костюм полувоенного покроя. Перестав пудрить нос, она заявила:
– Ты негодяй, Аркашки!
– Ах, милая Мари, – ответил ей Небольсин не огорчаясь, – всем ты хороша… Но, скажи, зачем так часто ты бегала встречать с моря миноносец «Лейтенант Юрасовский»?
Мари сложила в стол пудру и зеркальце.
– Ты напрасно подумал, Аркашки, что я ревную… Просто я беспокоюсь о нашем грузе стальных болванок от фирмы Крезо. Теперь мне интересно, что подумал ты, когда я назвала тебя негодяем?..
В кабинете каперанга всю стену занимает громадное полотнище карты Ледовитого океана. На ней курсы кораблей, квадраты минных постановок, отметки о замеченных минах, сорванных с якорей, очень много белых пятен – еще не исследованных просторов. Некоторые глубины океана проставлены карандашом – их определили совсем недавно. Театр дикий, еще не обжитый; здесь – на Мурмане – много работы русскому человеку, на века! И все время здесь будет идти борьба, за «талсократию» – за владычество над океаном…
Разговор начал вести Коротков, весьма любезный.
– Аркадий Константинович, – сказал он, – все мы знаем вас как прекрасного специалиста путей и тяги…
Небольсин сразу же внес благородную поправку:
– Прекрасных на эту каторгу и на аркане не затащишь, господин каперанг. А плохие тоже не нужны. Вот и получилось, что на дороге инженеры только среднего уровня.
– Ну, не скромничайте, – отмахнулся Коротков. – А вот, кстати, – спросил он вдруг, – вы уверены в том, что наша дорога от Романова-на-Мурмане до Петербурга действительно имеет право называться ответственной магистралью?
Петербурга давно уже не было: из патриотических целей его переименовали в Петроград, но все равно… Петербург! – это звучит как-то роднее и ближе сердцу.
– Магистраль? – переспросил Небольсин. – Туда и обратно в сутки пропускаем только одну пару пассажирских. Остальное все отдано под груз. Одиннадцать пар поездов по тридцать шесть вагонов в составе… Пусть консулы не бесятся: больше вам не пропустить!
Коротков сожмурился румяным лицом:
– Англичане недовольны. И портом. И дорогой… всем!
– Какое нам дело до англичан?
– Французы тоже… – продолжал Коротков. – Американцы, вы знаете, уже подчинили себе Транссибирскую магистраль, и там верховодит Джон Стивенс – главный инженер Панамского канала. А к нам прибывает из Франции майор Дю-Кастель, и вот у меня, голубчик, к вам просьба…
Небольсин кивнул крупной породистой головой:
– Заранее говорю, что исполню.
– Этот Дю-Кастель, очевидно, дока по части железных дорог И будет представлять в своем лице союзную комиссию. Чтобы выявить недостатки в нашей работе. – Доброе лицо Короткова стало умильным: – Вы уж, Аркадий Константинович, не ударьте лицом в грязь – сопроводите майора до Званки с почестями…
– Позвольте. Но моя дистанция только до Кандалакши.
– Ну-у, – развел руками Коротков, – не будем считаться. Да и кого я назначу? Вы и французский знаете. И человек общительный. И в консульствах вы – друг-приятель. Ящик коньяку вам на дорожку, и – катите! К тому же майору Дю-Кастелю не может не импонировать, что ваш брат воюет за Францию непосредственно в окопах самой Франции!
Небольсин сразу стал грустным.
– Давно уж нет писем… И, боюсь, как бы его действительно не загнали французы в какую-нибудь яму, вроде Салоник! Русскими солдатами стали затыкать самые гиблые дыры на фронте.
– Что делать, – вздохнул каперанг, – ваш брат должен быть счастлив, что не наблюдает того развала в армии, какой вот здесь… в самой России! – Коротков поднялся. – Голубчик, Аркадий Константинович, так мы с вами вчерне договорились?
– Я что-то слышал тут относительно коньяка…
– Ящик мартеля! – расщедрился Коротков. – Только залейте глаза этой комиссии. Вы ведь истинно русский человек и сумеете подать товар лицом, с бубенцами и колокольчиками…
Когда инженер вышел из мурштаба, день – едва возникнув! – уже погасал. Но в полном мраке, разрубленном мечами прожекторов, словно в бою, еще долго продолжался трудовой день жителей российско-имперского Заполярья… Был конец 1916 года.
Контора на горе, а в окнах – рейд и путаница рельсов…
Американское бюро желтого дерева имело раздвижную ширму. А внутри него был тайник, куда Небольсин прятал письма брата, проложенные маками с Мурмелон-ле-Гран, где скрывал письма невесты, пропитанные духами, и вообще все, что считал нужным сохранить от вагонных жуликов.
