– Нет, нет, – бормочет телеграфист. – Этого не может быть. Он рвет и эту ленту. Долго сидит, в отчаянии катаясь лысой головой по столу. Потом нащупывает ногою под столом бутылку. Достает. Наливает. Пьет. Морщится.
– Предатели! – говорит он.
На рассвете приходит сменщик.
– Что-либо важное было за ночь? – спрашивает.
– Нет. Ничего не было, – отвечает ему старый и тряскими пальцами застегивает поношенное пальто.
Под утро телеграф начинает выстукивать целый каскад телеграмм:
ВСЕМ, ВСЕМ, ВСЕМ… ВРЕМЕННОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО НИЗЛОЖЕНО. ГОСУДАРСТВЕННАЯ ВЛАСТЬ ПЕРЕШЛА В РУКИ ОРГАНА ПЕТРОГРАДСКОГО СОВЕТА РАБОЧИХ И СОЛДАТСКИХ ДЕПУТАТОВ…
– Так, – произносит телеграфист, читая. – Дорвались? Ну, ладно. Вы погибнете скоро и бесславно, даже не успев добраться до наших краев…
Над головою телеграфиста сонно щелкают часы. Промедление рискованно, надо что-то делать. Радиостанция на «Чесме» очень мощная, и если там радиовахта не дрыхнет, то уже принимает. Консульства имеют свои приемники и прямую связь с Лондоном.
«Замолчать никак нельзя!..»
Телеграфист долго нащупывает под столом бутылку. Встряхивает ее, просматривая темную глубину перед лампой.
– Вылакал все… тоже мне приятель! Ни капли… – И вызывает рассыльную бабу при станции: – Беги до штаба. Если главнамур Ветлинский еще не встал, можешь передать начштамуру лейтенанту Басалаго… Дуй!
В английском консульстве известие о переходе власти в руки большевиков получили гораздо раньше. Консул Холл, завернувшись в халат, беспокойно расхаживал по коридорам барака.
– Кажется, – сказал он, – с Россией надолго покончено.
– Напротив, сэр, – возразил Уилки, быстро одеваясь во все теплое, – вот теперь-то с нею и стоит нам повозиться!..
В тусклых сумерках рассвета заиграла темная медь судовых оркестров. С борта «Аскольда», прямо в котел гавани, рушилась, завывая призывом к оружию, торжественная «Марсельеза», а на линкоре «Чесма» наяривали, как при угольной погрузке в авральный час, лихорадочный «янки дудль денди».
Реакция на события в Петрограде была стихийной, еще не осмысленной. Над рейдом висла шумливая кутерьма голосов, сирен, скрипа шлюпбалок. Трещали как сороки прожектора, ведя переговоры с кораблями.
Многое было неясно – истина еще не отстоялась. Но к середине дня, под жерлами британского «Юпитера», Мурманск ожил и украсился флагами. Топтали порошу, выпавшую за ночь, ноги в матросских бутсах, ноги в солдатских обмотках, ноги в опорках сезонников. Скрипели сапоги офицеров, ухали по сугробам валенки развеселых мурманских баб.
Прячась под стенами бараков от ветра, толпились кучками. Сходились, снова разбегались. Послушать там, послушать здесь.
И снова отбежать к новой кучке, где Шверченко уже выкрикивает – его прямо корчит от ярости:
– Это мы еще посмотрим! Власть Временного правительства худо-бедно, а шесть месяцев продержалась… Шесть часов я кладу на большевиков – больше им не устоять! Раздавим!
На главном «проспекте», вдоль колеи дороги, Каратыгин со своей Зиночкой гуляет среди путейских канцеляристов.
– Неужели жертвы революции принесены напрасно? – говорит он авторитетно, и ему внимают. – Не верю, чтобы русский народ дал осилить себя кучке политических авантюристов…
На Зиночке новая шубка, она кокетливо опускает глаза.
– Посмотри, кто идет… – И дергает мужа за рукав.
В распахнутой шубе, выкидывая перед собой трость, широко шагает по шпалам Небольсин. Снег залепляет ему глаза, снег осыпает тужурку под шубой. А взгляд – в пространство.
– Аркадий Константинович!. – восклицает Каратыгин, уволакивая за собой и очаровательную Зиночку. – Нам пора помириться. В такой день… в такой ужасный день!
Небольсин круто останавливается.
– У каждого дня бывает вечер, – отвечает хмуро. – Впрочем, извините, спешу… Зинаида Васильевна, кланяюсь!
– Охамел… барин, – бормочет вслед ему Каратыгин.
В конторе Небольсин еще с порога срывает с себя шубу:
– Соедините меня с Кемской дистанцией…
Ему хочется слышать Ронека… Ронека, только Ронека!
– Петенька! – кричит он в широкий кожаный раструб телефона. – Что у вас там происходит?
– Поздравляю, Аркадий, неизбежное случилось – у власти народ и Ленин! У нас уже Советская власть… Что у вас?
– У нас метель, мороз и всякий вздор. Никто ничего толком не может объяснить. Сколько революций у вас запланировано?
– Это последняя, Аркадий. Самая решающая и справедливая.
– Не агитируй меня… Так, говоришь, у вас Советы?
– Да. По всей линии.
– А Совжелдор?
Короткое молчание там, в Кеми.
– Совжелдор против большевиков, – отвечает Ронек.
– Я так и думал, – говорит Небольсин. – Сейчас встретил гниду Каратыгина, он кинулся мне на шубу, чтобы обнять или задушить – в зависимости от моей точки зрения. Я уклоняюсь.
– Не уклоняйся, Аркадий, – прозвенел голос Ронека издалека. – Ты же честный человек.
– Спасибо, Петенька, – ответил Небольсин. – Но мою честность трудовой народ на хлеб мазать не будет… Я все-таки до конца не понимаю: верить ли?
– Верь, Аркадии, верь…
– Во что верить?
– В лучшее.
– Прощай, Ронек, ты старый карась-идеалист…
