Ратибор прошел в горницу, где прямо возле оконницы стоял небольшой деревянный столик, на нем лежали серебряное писало, две чистые и одна небольшая дощечка, искрещенная вырезанными на ней буквами. Он склонился над нею:
Ратибор оглянулся в сторону лежни, из нее вышла мать подвязанная темным платком.
– Мама…, – начал он говорить, вопросительно смотря в ее грустные глаза.
Она остановила его жестом руки и тихо произнесла:
– Отче уехал в Ладогу, тябе не дождалси.
– Мужье справа, чай не в первой такое, – видя печаль на ее лице, уверенным тоном, пытаясь придать своему голосу уверенность, пробасил сын.
– Токмо ноне сердечко заходится, – отвечала ему Милена. – Вороны усе утро граяли, не к добру сие. Он жа не дал на дорогу заговор начитати, отмахнулси и съехал. – Она смахнула выступившие на глазах слезы.
– Обойдетси, мама, – ответил сын и, вздохнув полной грудью, робко проговорил. – Я жа хачу за дочку Бобреца Славну свататься.
Милена в ответ проговорила.
– Ишо не легше. В Белоозере у князя Остомира красавица дщерь Млада, и ровня тебе. Або иноземную принцессу якую сыщем, а на што тябе из простых людишек-то?
– Я сам за сябе ужо магу ответ держати, – строго отвечал Ратибор. – Люба она мяне и будеть со мною.
Его мать покорно склонила голову.
– Подожди хоть отче возвернетси.
– Дождемси, – согласился с ней сын.
Проходя в лежню, где вместе с ним на полатях у другой стены спал младший брат, добавил:
– Усе одно не отступлюся.
Ладья Вадима с дружинниками и опытным Ставро, высоко задрав разукрашенный нос, легко рассекала волну. Плыли по течению, да еще попутный ветерок наполнил небольшое ветрило-парус, так что Смешок, пристроившийся на корме возле рулевого Нечая, с удовольствием любопытного подростка оглядывал проплывавшие мимо них высокие дерева и лесистые холмы.
Прежняя дорога была куда тяжелее, тогда ему приходилось, видя нелёгкий труд гребцов, самому подсоблять им, да и мелких поручений было немало: то водички подать, то тряпицу, чтобы обтереться от пота.
Ставро подошёл к Вадиму.
– Немало ли мы воев с дружины прихватили?
– Ды чай ко сваим идем, – ответил ему князь. – Патома Изборск без абароны не оставишь, таго гляди тать-разбойная нагрянить, хто защищать жен и чад наших будить?
– Тожа добре, – согласился с ним Ставро.
Смешок по еле приметным для памяти меткам осознал, что они подплывают к местам, где пропали Лад и Жирочка. Вот они миновали место прежней стоянки – это была небольшая полянка возле самого берега. Снова потянулись ряды лиственниц. Прибрежные воды были словно затянуты зелёным ковром с яркими желтыми кувшинками и белыми цветками сказочных лилий.
Неожиданно раздался голос князя:
– Нечай, повертай к берегу!
Ладья замедлила ход и, развернувшись под сильными гребками, воткнулась носом в невысокий песчаный берег. Рядом с нею на небольшой отмели образовавшей что-то вроде небольшого островка они увидели распухшее тело утопленника.
Вадим и Ставро легко перепрыгнули с ладьи на песчаный островок.
Князь склонился и острым сеченем срезал с погибшего холщовую сумку. Он вытряхнул содержимое прямо на песок. Это была завёрнутая в кусок кожи берестяная грамота с нацарапанными буквами, размокшая рубашка и короткий ножичек в кожаных ножнах, на её деревянной рукояти был выжжен знак Коловрата.
Смешок с приличного расстояния сумел разглядеть рукоятку ножа.
– Это Лада нож-засапожник!? – воскликнул он, испуганным голосом узнавая нож своего товарища, который тот носил за голенищем сапога.
Вадим взял в руки берестяное письмо:
