— Всеядны, но на десерт предпочитают исключительно наглых детенышей… Научный факт.
— "Исключительно предпочитают" или "исключительно наглых"? — спросил я невинным тоном и тут же был слегка придушен подушкой.
Вечером я тихо проползал через гостиную по пути из туалета. Дверь кабинета была приоткрыта.
— Я, собственно, не понимаю, что происходит именно потому, что, на мой взгляд, не происходит ни-че-го! Я не понимаю, за что он обижается на меня и почему меня избегает! Может он дуется из-за того, что я забыл, когда у его друга день рождения? Но ведь деньги на подарок я дал заранее? Или там случилось что-то, из-за чего он постригся, как арестант, а я этим не поинтересовался?
— Роман! Опомнись! Ты передо мной что ли оправдываешься или покаянную речь готовишь перед этим паршивцем.
— Да я сам с собой пытаюсь разобраться. Вот гвоздь! Неужели я такой изверг, что оставил бы его без помощи из-за старого велосипеда, гори он ясным пламенем! Простить себе не могу, что мальчишка до сих пор калечится на такой рухляди…
Знаешь, я таким злым домой возвращался, звонил Юрке днем раз пять, и никакого ответа. Если бы его крик не услышал, даже не посмотрел бы, как он там спит. Куртка висит на месте, чайник еще теплый — все нормально. Представляешь, довел бы ребенка до остеомиелита!
— Ну, профессор, нахватался ты от меня словечек! Небольшое воспаление, "нарывчик" — по-домашнему. Всего и делов-то. А вообще порадуйся, что поросячий паротит его уже позади. Отрок-то наш мужает. Почувствовал: потом от него пахнет. Так-то.
— Хорошо бы мужал без особых опасностей для здоровья.
— Его или твоего?
— Нашего.
— Такого не бывает. И учти — это самая ранняя стадия переходного возраста, так что наберись терпения.
— Наберешься тут на всех вас! Переходной возраст! У Юрки — подростковый, у тебя с твоими "девочками" — кризис тридцатилетних…
Стоян засмеялся:
— А у тебя самого — "опасные сороковые" с рефлексией сложных порядков. Сюжетец — то каков! "Взрослый сын молодого человека".
После этого послышались такие звуки, как если бы отец запустил в доктора Дагмарова диванной подушкой.
Потом начали опрокидываться стулья.
— Ладно! Ладно! Сдаюсь! — сдавленным голосом молил Стоян. — Профессор! Вы же не Дракула!
Я не удержался, просунул голову в дверь и сказал с интонацией миссионерской терпимости:
— Спокойной ночи.
Не успел я и шага сделать в направлении своего Логова, как в дверном проеме показались две встрепанные головы — одна над другой — и сказали дуэтом сакраментальную фразу:
— А ты, что здесь делаешь, а?!
И затем, уже на своей территории, я услыхал речитатив Стояна, с поправкой отца:
— "Минерал" запел…
— "пропел!"…
— "о чем-то"!
С того дня, как Стоян помог отцу доехать со мной из больницы домой, мы стали одной семьей. Ведь я еще тот фрукт был: почти год никому, кроме отца и Стояна, не давался. Так что, пока у отца не срослась рука, несчастный Стойко лишился всякой личной жизни.
Отец еще не был профессором, но докторскую диссертацию уже защитил и заведовал лабораторией в институте. Пока он выздоравливал, у нас в квартире побывали все его сотрудники, поодиночке и группами.
Я пугался гостей и, если дома был Стоян, влезал на него, как обезьяна на дерево.
С ним знакомились, а он отвечал, протягивая руку:
— Арина Родионовна…
— Арина Родионовна…
— Арина Родионовна… В медицинских кругах известен под псевдонимом "доктор Дагмаров".
Сейчас, когда у нас разворачиваются прения по поводу очереди в туалет или собственности на диванную подушку, Стоян вопит:
— И на это вредное насекомое я потратил лучшие годы своей жизни?!
На что я резонно отвечаю:
— Значит, такая была им цена, этим годам.
После чего обычно начинается баталия со швырянием подушек, беготней и опрокидыванием мебели.
Если отец дома, он терпит-терпит, а потом вылетает из кабинета и выставляет меня в мое "Логово".
— Ты можешь мне ответить, кто из вас взрослый, а, Стойко?!
— Только не я! — Стоян демонстративно укладывается на диван, скрестив руки. — Я — наивный младенец. Чудовище — он! "Младенец и чудовище"!
— "Красавица и чудовище!" — поправляю я, высунувшись из-за двери.
— Юрий! Прекрати ерничать! — грозно отзывается отец.
Я быстро захлопываю дверь.
За ней молчание. Кажется, занавес опустился.
Но тут дверь приоткрывается, стукнув меня по лбу, и влезает лохматая голова доктора Дагмарова:
— И совсем не то, чудовище, что с красавицей, а то, что "огло" и "лайа".
Дверь тихо и плотно вжимается в паз.
Я не берусь объяснить, почему два таких разных по возрасту и характеру человека, как мой отец и доктор Дагмаров, сблизились после знакомства в больнице… Написал и подумал, что нужно сразу оговориться: они — натуралы. Стоян так просто "Дон Жуан". Говорят, раньше, если одинокие мужчины дружили, то никому в голову не приходило называть их "голубыми". А в наше время только это всем в голову и приходит. Поэтому на вопрос, кем мне приходится Стоян, я отвечаю — "дядя".
