Это бабочка погибает, оставшись без крыльев. Человек же умудряется жить – жить, ползая, и с равнодушием или ненавистью взирать на тех, кто все-таки осмеливается летать. И многие счастливы в своей судьбе, многие умудрились забыть о том, что и у них были крылья. И больше ничем не отличаются от тех, кто вообще никогда не летал.
…Я валяюсь в грязи. Истекая кровью, которая хлещет из разодранной спины, с трудом сдерживая стон, рвущийся наружу сквозь стиснутые зубы. Нет сил подняться, не могу встать хотя бы на колени, боль и унижение – и неизвестно, что сильнее – парализовали тело. И, словно со стороны, наблюдаю, как торжествуют, глумятся злобные нелюди, с дикими воплями рвут на части, рвут и втаптывают в дорожную пыль то, что когда-то было моими крыльями. Каждому хочется принять в этом участие, каждый с неописуемым, звериным наслаждением и упорством маньяка тянется, чтобы вырвать хоть одно перо и, разодрав на мелкие клочки, втоптать ошметки в землю грубым башмаком.
Но мне повезло. Я не знаю, как это случилось и почему именно мне выпал второй шанс… Удивительным, чудесным образом. Что это – награда или проклятие, я не знаю. Но у меня снова есть крылья.
Они – другие.
Но они есть. О них не знает никто.
Я не понимаю, почему их не видят. Но это к лучшему.
Подхожу к старому, ободранному шкафу и открываю дверцу. Отворяется со скрипом. Звук неприятно режет слух – но это лишь мгновение. Не имеет значения. Достаю сморщенный хрустящий пакет, который с виду напоминает скомканную упаковку от цветов. Благоговейно держу в ладонях и чувствую, как нечто – неживое, неодушевленное – начинает оживать. Ощущаю всем сердцем, всей душой.
Это чувство всегда наполняет меня трепетом. Жалкий комок увеличивается в руках. И, чувствуя невероятное возбуждение, поднимаю руки и опускаю хрустящее нечто себе через плечо.
Происходит невообразимое. Словно по волшебству, нечто разделяется на две части, увеличивается в размерах, расправляется, наполняется силой и… врастает в старые рубцы на спине, причиняя сильную тупую боль.
Но это можно вытерпеть. Потому что мы редко ценим то, что дается нам легко.
Потому что я знаю, что будет потом.
Прозрачное нечто наполняется молочно-белым сиянием, на жестком остове пробивается невесомое оперение. Я не вижу, но чувствую легкий голубой оттенок, который вибрирует и переливается в молочно-белых крыльях за моей спиной.
…Те, прежние крылья, были сиреневые.
Выхожу из дома. Почему-то меня никто не останавливает. Или люди просто разучились видеть? Что стало с их глазами? Что стало с людьми, что стало с этим миром? Ничего. Ничего такого, чего не случалось раньше. Мир, как и прежде, жесток, а люди всегда умели видеть только то, что хотят. Что удобно. Привычно… Уж я-то это знаю.
Я смотрю вокруг. Все спешат по делам, чтобы на целый день погрязнуть в бессмысленной суете, мелочах, обыденности. Люди бегут мимо по своим делам, с таким острым выражением сосредоточенности на лицах, что становится жалко. Погрязнув в рутине, они думают только о собственных проблемах.
И нет никому дела до человека с крыльями за спиной.
И мне нет до них дела.
Первый робкий взмах – мне всегда немного страшно. И внезапное, необъяснимое, неописуемое пьянящее ощущение счастья.
Я могу! Я знаю! Я крылата!..
Сильный, широкий взмах – и я взмываю ввысь. Небо встречает нежной прохладой, принимая в свои объятия.
Это ощущение сравнимо с прыжком со скалы в море. Лишь с той разницей, что со скалы ты летишь вниз.
Лечу вверх.
Как прекрасно парить в вышине. Теперь я знаю, что чувствует кондор, когда, распластав огромные, сильные крылья, парит над бессмертными Андами. Я – такая же, как он. Крылья роднят нас сильнее, чем узы крови. А может быть, я тоже когда-то была птицей?
Здесь воздух чище и солнце ярче. Нет, оно не обжигает – оно теплое, оно греет мне спину, и лопатки больше не ноют. Растворяюсь в полете и чувствую, что принадлежу этому волшебному миру – мы с ним единое целое, моего восторга хватило бы, чтобы поделиться со всеми там, на земле…
Но людям это не нужно.
А здесь я могу быть собой. Здесь не нужно притворяться, пряча свое истинное лицо. Как много людей прячут за масками чести, достоинства и благородства свои настоящие уродливые лица.
Мне ничего не нужно. Суета мира оставила меня – только солнце и свобода, пьянящая, неописуемая свобода. Только свист ветра, подобного песне, пронзительно звенящей в парусах белоснежного фрегата, легко скользящего по волнам.
И, внезапно рассмеявшись от нахлынувшего счастья, складываю крылья и камнем бросаюсь вниз… Чтобы у самой земли взмыть ввысь, выше, еще, еще выше… Делаю мертвую петлю, и, чувствуя фантастическое освобождение, не сдерживаю слезы, которые струятся по моим щекам. Здесь мне некого стесняться.
Кто-то там, внизу, удивленно взглянет в небо, почувствовав кожей жгучую каплю.
Но меня не увидит.
Потому что эти крылья отныне принадлежат только мне. Никто отнять не в силах.
А там, внизу, кишит муравейник. И нет никому дела до человека с крыльями, что парит в вышине.
Пусть так и будет.
Человек рожден ползать… Слышите, это неправда! Ну, послушайте же меня!