Пока Кевин рассказывал о записях, Вера не притрагивалась к еде. Она достала из емкости со льдом шоты, протянула Кевину стопку. Они встретились взглядами, кивнули друг другу и опустошили стопки. “Альборг Таффель”, именно его выбрал бы отец.
– Интересно, как на твой рассказ отреагировал бы папа, – сказала Вера.
– Поехал бы в Фисксетру с бейсбольной битой.
– Чтобы сокрушить чьи-нибудь коленные чашечки.
– Сломать палец-другой.
– Пересчитать ребра… – Вера сдержанно улыбнулась. – Вы с ним нечасто обсуждали твою работу?
– Нет, в подробностях – не обсуждали.
– И он никогда не спрашивал, почему ты решил заниматься именно этим?
– Ну как… Спрашивал, много раз. Я всегда отвечал – потому, что хочу засадить в тюрьму самых вонючих мерзавцев.
Вера перегнулась через стол и повертела в пальцах стопку, серьезно глядя на Кевина.
– Все из-за твоего дяди, да?
Крепкие спиртовые пары в глотке, с привкусом тмина, укропа и фенхеля.
Перед ним сидела Хелен Миррен. Глаза Хелен Миррен, рот Хелен Миррен; Кевин видел тревогу и сострадание, окрашенные гневом. Какая-то сцена из “Брайтонского леденца”.
– Мамин брат… Человек, который сегодня был на похоронах. Когда ты с ним разговаривал, я заметила, что что-то не так. У тебя был такой вид, как будто тебя сейчас вырвет.
Вера взяла его за руку. Какие теплые у нее пальцы, а ведь она только что крутила в руках стаканчик с шотом.
– Не обязательно говорить сейчас. Просто знай: когда захочешь рассказать – я буду рядом.
Кевин усмехнулся и кашлянул.
– Это было очень давно, – сказал он – и ощутил себя на краю смерти.
Вот и все, подумал Кевин. Это как умереть.
– Мне было девять лет…
Он заговорил, и с каждой фразой ему делалось легче, словно слова оставляли после себя какие-то полости, места, где раньше были гной, незаживающая рана или безобразный нарыв.
Кевин говорил слишком громко – соседние столики прислушивались, – но ему было все равно.
Если когда-то он – от стыда или не желая себе ни в чем признаваться – сомневался, действительно ли восемнадцать лет назад в палатке на Гринде произошло то самое, то теперь все сомнения ушли. Он стал рассказывать, как одно-единственное событие преследует его всю жизнь и именно это событие заставляет его делать в полиции то, что он делает, по восемь-двенадцать часов в день, круглый год.
Вера молча слушала, не притрагиваясь ни к еде, ни к напиткам.
– У меня секса-то нормального не было, за несколькими жалкими исключениями. За четыре года – ни одной девушки… И после времени, проведенного в угрозыске за компьютерами, лучше не стало, – закончил Кевин и только теперь заметил, что все еще держит Веру за руку.
Какой же он неудачник, даже смешно. Растерявшись, Кевин отпустил ее руку.
– Ты как? Нормально? – спросила Вера.
– Не знаю.
Кевину вдруг вспомнилась фотография из семейного фотоальбома: Вера стоит на веранде в черном раздельном купальнике, стройная, загорелая, живот немного торчит. Когда ему было пятнадцать, он брал фотоальбом с собой в туалет.
– Никто, кроме тебя, не знает, – сказал он. Добавлять, что никто, кроме Веры, не должен об этом знать, было не обязательно.
Вера кивнула.
– Выйдем, покурим?
Она достала из сумочки сигариллы, и оба встали из-за стола.
– Что ты можешь рассказать о той девочке, Таре? – спросила Вера, направляясь к выходу.
Кевин придержал перед ней тяжелую старинную дверь.
– Не много.
Вера задержалась на пороге, едва не касаясь Кевина, и печально взглянула на него.
– Это та девочка с балкона, да?
– Мы подозреваем, что да.
Тара. Девочка с балкона.
Сказать о ней больше было нечего.
Пока нечего.
Скутшер, место, где всегда мерзко воняет, по вечерам вымирал. После одиннадцати становилось темно, тихо и безлюдно. В такие места не переезжают, в такие места тебя привозят.
В “Ведьмином котле” после одиннадцати гасили свет и воцарялась тишина; выйти из комнаты разрешалось только в туалет. Ночи были как бесконечный крик в пустоту. Темнота и одиночество вытесняли все остальное. Оставались только ненависть, ужас, злоба и желание умереть. Такими бывали и сны.
“Ведьмин котел” располагался неподалеку от целлюлозной фабрики, и, хотя Нова и Мерси закрыли вентиляцию, в комнатах всегда гадко пахло.
До того как угодить сюда, они знали о Скутшере только одно: в этом городке жил каннибал. Парень, который умертвил обеих своих приемных сестер, пил их кровь и ел их.
Может, так все и для них кончится в “Ведьмином котле”. Семь девочек сожрут друг друга.
Эркан, который дежурил сегодня ночью, напомнил, что они должны вернуться не позже пяти, потому что в половине шестого приходит утренний персонал. Машина, белая “вольво”, будет ждать их на шоссе, поодаль. Потом Эркан сказал: ему все равно, чем они собираются заниматься, лишь бы от них завтра не пахло спиртным и лишь бы он получил свои деньги.
Эркан хороший парень. Вообще-то. Но он, как и они, нуждался в деньгах.
Когда он открыл дверь кухни и выпустил их под дождь, Нове вспомнился разговор с Луве. Правильно ли она сделала, что так открылась перед ним? Да еще про Юсси выложила.
