Да, у него был хороший план местности. Но одно дело план, а другое дело — сама местность. Если, скажем, ты даже знаешь, что сейчас должна попасться река, это отнюдь не избавляет тебя от необходимости ее переплывать. А там еще и горы, и надо заниматься скалолазанием, и джунгли, где приходилось работать мачете за милую душу.
И вот наконец наступило знакомое состояние перегретого мотора… А черт с ним, подумал Потапов, на износ так на износ! Ему уже не надо было беречься для завтра. Он знал, что сделает все сегодня. Должен! И пусть перегорает — больше не понадобится… А там починим!
Он продолжал идти вперед… Вся душа его была сведена как судорогой — от постоянного, беспощадного к себе усилия. Но задача решалась, и дорога с каждым шагом становилась короче.
И вот он сделал последний шаг.
Сначала как бы не понял этого. Метнулся мыслью вперед, в сторону. Он стоял на вершине. И дальше — это уже была совсем иная дорога, с другими средствами, и с другими ресурсами, и с другими идеями. А внизу была пропасть.
И тут как раз — на краю той пропасти, но на вершине! — Потапова обуяла невероятная радость и гордыня, что он сделал это. Он хотел было вскочить и заплясать. Хотел устроить себе пир горой, вообще дать такую раскрутку, какую только в юности давали.
Но вместо этого он просто доплелся до своего ложа и упал — впервые имеющий право спать спокойно, спать долго. Спать.
Он лег на спину и подумал: да, все-таки я гений! Потянулся. Свет от непотушенной лампы лез в глаза. Но уже не было сил подняться. А ведь можно было бы пойти вниз, лечь на нормальную постель. Даже и пожевать что-нибудь…
Вместо этого всего он, как в прошлый раз, повернулся на левый бок, притиснув сердце к полу…
Да, гений ты, гений, товарищ Потапов.
И уснул.
Когда он проснулся, солнышко уже встало. Потапов лежал, закинув руки за голову, — такая типичнейшая поза никуда не спешащего человека. Он лежал и глядел, как у потолка, в дуновении не ощущаемого отсюда ветра, тяжело колышется одинокая и толстая от старости паутина.
А за окном опять было тихо и погоже, словно природа извинялась за ненастное начало весны… Тут его удивило кое-что… Лампа была погашена… А может, перегорела?.. И стул как-то странно был отодвинут в сторону.
Потапов поднялся. Бумажки его лежали совершенно в том же виде, что он оставил. Он придвинул стул как было — как удобно сидеть. А лампа перегорела, да и все. И подумав так, включил лампу. Она бледно засветила навстречу утреннему солнцу. И странно сделалось Потапову. Он представил себе, как кто-то поднимается сюда, а он, Потапов, спит в углу, словно пьяный, и лампа горит на столе.
Тихо ступая босыми ногами, он сошел по лестнице вниз. Что-то неуловимо здесь изменилось… И запах папиросного дыма… Он тихо открыл дверь в Севину комнату. И так остался стоять на пороге.
Они оба лежали — Сева и Маша. Лежали, тесно прижавшись друг к другу. Было в их позе что-то почти истерическое, какой-то надрыв. В то же время лица их были спокойны, даже безмятежны, какие бывают у заснувших усталых любовников. Во всем Севкином обличий чувствовалась легкость, сейчас никто бы не дал ему тридцати трех лет. Какое там — двадцать, ну, может быть, двадцать два или три… Маша была прекрасна. Это сразу становилось понятно, с единого взгляда. Она была красивей Элки и Вали, красивей всех женщин, каких Потапов когда-нибудь видел!
Он тихо и быстро прикрыл дверь, вышел на террасу. Увиденное стояло перед глазами… Наваждение! Он снова вспомнил, как они лежат, боясь хоть на секундочку отпустить друг друга.
И понял Потапов, что никто и никогда в жизни не станет его любить так, как вот эта прекрасная и неверная Маша любит Севу… А зато… зато у меня есть «Нос». И еще у меня есть письмо от Вали… Так он поспешно крикнул себе, словно спасаясь от чего-то.
Но письмо это… Чем дольше лежало оно в потаповском кармане, тем труднее было его открыть. Последние пять дней Потапов его и вовсе не доставал.
А зато я сегодня гений, понятно вам? Да, гений! Ну так радуйся же, чудак-человек!.. Но не чувствовал радости. Облегчение — да, но это и все.
Нет уж, ни черта подобного, ты будешь радоваться, будешь, как миленький будешь! — сказал себе Потапов. Он вывел велосипед, пришпорил его как следует: а ну пошел, а ну быстрей, конь, к магазину!
И совершенно не учел, сколько сейчас времени.
— Надо же, как запыхался, — сказала продавщица. — Что, не можешь терпеть?
— Не могу! — ответил Потапов весело.
— Ничего-ничего, потерпишь, — сказала продавщица, — потерпишь до одиннадцати, будь уверен.
Ведь даст, подумал Потапов, душу вымотает, а потом даст. Чего бы ей сказать такое? И начал плести историю про друга с Кольского полуострова, у которого самолет и которого надо проводить… Оригинальное изобретение. А главное, очень новое…
— Что ж ты такой нескладный? — продавщица покачала головой. — Уж сказал бы честно, что дай, мол, Наташа, опохмелиться. И то бы лучше подействовало.
— Дай мне, Наташенька-спасительница. Дай ты мне, пожалуйста, опохмелиться.
Продавщица повернула к нему удивленное лицо:
