— К пятнице надо иметь прикидку.
— Да-а… — Луговой покачал головой. Тут словно тень подозрения его коснулась. — А… это самое… где, куда? На какие бабки?.. — он посмотрел на Потапова, тот молчал. Глаза Лугового как бы сами собой прищурились жестко: — Там?! — Луговой мотнул головой куда-то. Но оба отлично поняли, что речь идет о филиале.
— И ты согласился на это?!
Потапов пожал плечами.
— Ясно! — усмехнувшись Потапову в лицо, он быстро спросил: — А народ?
— Пока только Устальский и компания. О других еще не думал.
— А я как?
Потапов пожал плечами.
— Грабить не дам, имей в виду!
Потапов пожал плечами.
Некоторое время они смотрели друг на друга спокойно, по-новому, изучающе.
И было совсем неизвестно, как дальше сложатся их отношения, потому что они уже не принадлежали себе, они были теперь из разных кланов.
Потапов пришел в свою восемнадцатую… И что же будем делать?.. Сейчас Лужок, естественно, звонит в министерство, а там уже подготовлены звонком сверху. Но по секрету, наверное, сообщат Луговому, что мы-то, мол, хотели вам, Сергей Николаевич, хоть половину оставить, а он требует все! И требует народ по списку.
Им ведь тоже надо как-то перед Лужком выглядеть… Хотя идея передачи Потапову филиала явно исходит из кругов министерства.
Боже ты мой! Ну а если бы филиал строился не для Лугового, а скажем, для трубачей, для преподобного товарища Панова Николая Николаевича? Что бы ты, Сереженька, тогда сказал? Небось бы сказал: нормально, Сашка, действуй, дуй в гору, а с горы наймем! Значит, у тебя такие же частнособственнические инстинкты, как у меня… То же и с группой Устальского!
Так он еще спорил с воображаемым Луговым минут десять. Потом опомнился: что же ты делаешь-то, милостивец! Тебе за три дня надо горы своротить!
Он стал этаж за этажом представлять себе филиал, стараясь что-то распланировать и расставить, расселить народ… Надо того инженерика молодого взять, из комиссии. Который толковый вопрос задал… А как хорошо все-таки начинать с нуля, с нулевого цикла, с вселения в новый дом, со штатного расписания!
Какое это прекрасное, хоть и рисковое чувство — думать сразу за сотни человек. Давай, руководитель, руководи! Отвык там, на своем «научно-севинском» чердаке! Вспоминай, администрируй! Да я особенно и не умел никогда. Эх, зама бы толкового. Эх, сколько еще нужно всего… План, план давай-ка набросаем хоть какой-никакой. В этой стороне пишем общие проблемы, а в этой мелочи. Нет, лучше сначала все валить в кучу, а потом рассортировывать.
Зазвонил телефон.
— Слушаю, — сказал Потапов. Он был весь в своих проблемах.
— Луговой говорит.
Пауза.
— Зайдешь ко мне?
Пауза.
— Могу, — ответил Потапов.
Снова пауза. И Луговой сказал:
— Пожалуй, ты прав, не стоит… Хочу произнести следующее: твои решения в принципе понимаю. Нужен совет — дам… вот таким путем… Предупреждаю, что, наверное, все же один этаж будет мой. — И положил трубку.
Однако не получил Луговой этажа. И Потапов не ходил к нему за советом. Через полтора месяца началось вселение в новое здание, шуровали завхозы, гремел Женька Устальский, который был пока и. о. заместителя, и дел было до ужаса много, и сам он дневал и ночевал в своем институте, в своей «организации», так они стали называть ее с Женькой, потому что сначала попробовали говорить «контора», но контора — это было то, что у Лужка… Да, он дневал тут и ночевал, ночевал в буквальном смысле — а не все ли равно, где ему было переспать ночь: в неуюте своем однокомнатном с голой девушкой на туалетной стене (так и не отклеил после старых жильцов) или здесь, среди радостного, законного неуюта, на кожаном диване, в этом большом помещении, которое постепенно принимало очертания его рабочего кабинета.
Так отгремело лето и ровно половина осени. Сегодня было как раз пятнадцатое октября, пятница, вечер. Хорошо было сидеть Потапову в своем большом, погруженном в темноту кабинете. Лишь на столе у него горела лампа, и стол этот был словно остров, словно одинокая скала в океане.
А воздух был чист. Открытая форточка дышала немосковской свежестью: за окном, которое в полном соответствии со школьной гигиеной было расположено слева, пролетали бледные тени — крупные хлопья снега. Первого снега в нынешнем году. Потому и такой свежестью поддувало из открытой фортки.
Пятнадцатое октября. Потапов хотел перелистнуть на календаре прожитый день и остановился — он вспомнил… Свою приемную бабушку Аграфену Ивановну Глебовскую на том бесконечно далеком отсюда Трехпрудном переулке его детства… И как будто был такой же вечер, и полутемно… Телевизор, подумал Потапов. И ответил себе: да нет. Телевизоров тогда еще не было… Крупный снег пролетал за окном. Бабушка вздохнула:
— Ну вот — покров день.
— А почему покров? — спросил тогда совсем еще маленький Потапов.
— Землю покрывает, — ответила бабушка так легко, словно это разумелось само собой.
