Перине вздохнул.
– А где именно королева держит свой двор?
– В замке.
– И последний вопрос, мессир. Вы такой ученый, вы знаете латынь, греческий, географию. Прошу вас, скажите, в какую сторону должен я глядеть, чтобы увидеть Труа?
Ювенал поразмыслил, затем коснулся левой рукой головы Перине, а правой указал на точку в пространстве.
– Вот, – сказал он, – гляди-ка сюда, между колокольнями Сент-Ив и Сорбонны. Видишь луну, которая поднимается над колокольней, а чуть левее яркую звезду?
Перине кивнул головой.
– Эта звезда называется Меркурий. Ну так вот, если провести от нее вертикальную линию по направлению к земле, то эта линия разделит надвое город, о котором ты меня спрашиваешь.
Перине оставил без внимания показавшееся ему невразумительным астрономическо-геометрическое объяснение молодого докладчика государственного совета; его взгляд приковывало лишь то место в пространстве, которое находилось чуть левее колокольни Сорбонны, то место, где дышала Шарлотта. Остальное его не занимало, в этой же точке для него был сосредоточен целый мир.
Он жестом поблагодарил Ювенала; тот важно удалился, преисполненный гордости: ведь он дал своему молодому соотечественнику доказательство истинной учености, упрекнуть же этого беспристрастного и сурового историка можно было лишь в том, как он ею пользовался, да еще в желании довести до сведения слушателя, что он, Ювенал, происходил из рода Юрсен.22
Перине стоял, прислонившись спиной к дереву, его глаза были устремлены на ту часть Парижа, где высился Университет, но он не замечал его, и вскоре, словно и впрямь пропоров пространство, его взгляд вперился в Труа, мысленным взором Перине проник в Труа, в замок, в опочивальню Шарлотты, и комната выступила перед ним как декорация в театре, которую видит лишь один зритель. Он живо представил себе цвет обивки, мебель и среди всего этого – молоденькую грациозную блондинку, свободную в данную минуту от забот о своей королеве; от белых одежд исходит оживляющий темную комнату свет, – так носят в себе и излучают свет ангелы Мартин и Данби, и эти лучи освещают мрак, который они прорезают и в котором еще не блеснул луч солнца.
Собрав все свои душевные силы, Перине сосредоточился на этом видении, и оно стало для него реальностью, – если бы его воображению предстала сейчас Шарлотта не спокойная и задумчивая, а другая – подвергающаяся опасности, он протянул бы ей руки и бросился бы к ней, словно их разделял всего один шаг.
Перине так увлекся созерцанием любимой, – те, кто пережил это, уверяют, что в некоторые моменты иные люди живут двойной жизнью, – что не услышал шума, который производил двигавшийся по улице Павлина отряд всадников, и не заметил, как тот оказался всего в нескольких шагах от вверенного Перине участка.
Командующий этим ночным походом сделал знак отряду остановиться, а сам взобрался на крепостной вал. Поискав глазами часового, он заметил Перине, – тот, весь во власти своей грезы, стоял не шелохнувшись, ничего не замечая вокруг.
Командир отряда приблизился к этой неподвижной фигуре и поддел на кончик шпаги фетровую шапочку, прикрывавшую голову Леклерка.
Видение исчезло так же мгновенно, как рушится и проваливается сквозь землю воздушный замок. В Перине словно молния ударила, он схватился за копье и инстинктивным движением отстранил шпагу.
– Ко мне, ребята! – крикнул он.
– Ты, верно, еще не совсем проснулся, молодой человек, и грезишь наяву, – сказал коннетабль и шпагой переломил надвое, словно тростинку, копье с клинком, который Леклерк выставил вперед и который, падая, воткнулся в землю.
Леклерк узнал голос правителя Парижа, выронил оставшийся у него в руках обломок и, скрестив на груди руки, стал ждать заслуженного наказания.
– Так-то вы, господа буржуа, защищаете ваш город, – продолжал граф Арманьякский. – И это называется: исполнять свой долг! Эй, молодцы, – обратился он к своим людям, те тотчас же сделали движение по направлению к нему. – Есть три добровольца?
Из рядов вышли три человека.
– Один из вас остается здесь нести службу за этого чудака, – сказал граф.
Один из солдат соскочил с лошади, бросил поводья на руки товарищу и занял место Леклерка в тени ворот Сен-Жермен.
– А вы, – обратился коннетабль к двум другим солдатам, ожидавшим его приказа, – спешивайтесь и отмерьте незадачливому дозорному двадцать пять ударов ножнами ваших шпаг.
– Монсеньер, – холодно произнес Леклерк, – это наказание для солдата, а я не солдат.
– Делайте, как я сказал, – проговорил коннетабль, продевая ногу в стремя.
Леклерк подошел к нему, намереваясь его задержать.
– Подумайте, монсеньер.
– Итак, двадцать пять: ни больше, ни меньше, – повторил коннетабль и вскочил в седло.
– Монсеньер, – сказал Леклерк, хватаясь за поводья, – монсеньер, – это наказание для слуг и вассалов, а я не то и не другое. Я свободный человек, свободный гражданин города Парижа. Прикажите две недели, месяц тюрьмы, – я повинуюсь.
– Не хватало еще, чтобы эти негодяи сами выбирали себе наказание. Прочь с дороги!
