"Как же тебе удалось дезертировать?" - спрашиваю однажды. Он взглянул на меня пожирающими глазами, бросился с кулаками драться. Побил. Все кричал: "Да, Цыба дезертир, сбежал из армии. Кому пойдешь жаловаться? Кому?.. Во время бегства русских я бросил армию. На чердаке у чужих людей переждал... Неделю лежал, высыхая от голода... Вот тебе мои факты. Иди жалуйся - кому? Да я тебя в порошок сотру, если пикнешь этим паразитам... партизанам. Я их сам буду вылавливать, как мелкую тварь".
Я слушала наглые признания Цыбы, и все во мне переворачивалось, кипело... Собрала-я монатки, дочку на руки - и покинула дом родной. Ушла в деревню к дальней родственнице. Увела и маму... С горем пополам так и жили, ожидаючи вас... Пришла Червона Армия, я первым делом домой, застаю этого Цыбу в квартире. Сидит бледный, как полотно. Бутылка сивухи перед ним. Как увидел меня, умолять начал, в ноги кланяться. "Забудем прошлое, говорит. - Я же пошутил тогда и насчет дезертирства выдумал, и портрет Гитлера повесил зря... Сжег я его после, как есть, на костре. Собственноручно. Не выдавай, муж я тебе был и остаюсь таковым".
Мучили меня сомнения, - передохнув, продолжала Кира, - и по сю пору покоя не дают. Не ведаю, как же быть? Рассудите, вы войну справно прошли, вкусили и горюшка и справедливостей...
- Какой я могу совет дать? Муж все-таки, - пытался рассудить Костров. - Скошенная трава вырастает. Человек после ран идет на поправку. А когда рана наносит душевную травму - от нее не избавиться. Будет саднить всю жизнь. С вражиной жить - все равно что змею пригревать на груди. Не уживешься... Укусит в подходящий момент. Вот и судите сами.
Ушел Костров, оставив ее наедине со своими думами. И вернулся со службы поздно. Прилег, не раздеваясь. Думал, радуясь: в доме улеглось. Тишина и покой...
И будто вспугнул эту радость: за перегородкой завелся крупный разговор. Один из многих...
- Ты меня не пугай. Я тертый калач, - слышался надрывный, сиплый голос Цыбы.
- А я и не собираюсь никого пугать. Но есть же справедливость на свете, - отвечала Кира.
- Зачем она понадобилась, справедливость эта?
- Чтобы тебя наказать, - не сдавалась Кира.
- За что? За какую провинность?
- За твое дезертирство.
- В чем оно выражалось? - спрашивал Цыба уже озлобленно.
- Вчера сапоги фашистам лизал, а теперь... Овечкой прикинулся. Я тебя выведу на чистую воду... Органам заявлю! - запальчиво кричала Кира. Ублюдок, негодная тварь!
- Молчать! - завопил Цыба. - Если я еще услышу оскорбление - задушу!
Минуту-другую комната дышала молчанием. И вдруг разразилась грохотом падающего стула, хрустом стекла, женскими душераздирающими криками. Огнем запылало внутри у Кострова, железом налилось тело. Рука - единственная рука - как свинчатка. Не помня себя, рванулся он в комнату, увидел Цыбу, душившего обеими руками жену.
- Встать! - гаркнул Костров.
Цыба вмиг отнял руки, выпятив голый живот. Глаза его бешено ерзали.
- Ты - тварь поганая! Сколько будешь издеваться над женщиной? Мерзавец, бан-ди-и-ит! - не своим голосом исступленно крикнул Костров и схватил Цыбу, вобрав в руку его мягкий живот и подняв самого на воздух. Он хотел было выбросить Цыбу в окно, продавив раму, но, не выпуская мешковатое, хрипящее тело, выволок его в большую комнату и бросил на пол.
Костров почувствовал себя страшно усталым, от нервного перенапряжения подрагивали колени. И как ни хотелось уняться, расслабиться, колени дрожали непослушно, помимо воли.
- Дайте ему одежду, - сказал Костров и вынул из кобуры пистолет. Собирайся в комендатуру. Посмеешь бежать - пулю всажу! - постучал рукояткой о стол.
Совладав с собой, Цыба кое-как напялил штаны, ватник, оробело и пришибленно поплелся из дома, ставшего для него навсегда закрытым и чужим.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Идет ледяной дождь.
Прихваченные на лету морозом капли превращаются в крупинки, бьют в парусину палаток, цокают о скалы, шуршат в мокрых ветках буков. Горное плато покрывается синевато-прозрачными затверделыми крупинками, похожими, скорее, на дробь.
Поднимающееся солнце, пробив тучи, шлет на землю жар лучей, сушит горы, от скал идет пар, и ледяное поле сверкает, плавится.
Низкое ноябрьское солнце, однако, мало радовало обитателей гор партизан; на душе у них тоскливо от мокрых палаток, от сильных ветров, а больше от того, что за партизанами усилилась слежка, немецкие гарнизоны, осевшие на севере Италии, устраивают облавы.
Но и партизаны не сидят без дела, три операции кряду провели: взорвали склад снарядов, растрепали двигавшуюся в сторону Рима моторизованную колонну германских солдат и, наконец, убили местного секретаря фашистской партии.
Обозлены оккупанты. Рыщут по горам.
А у партизан не хватает оружия, кончаются запасы продуктов, и приходится часто рисковать собой, чтобы добыть провизию, патроны. Непривычные к холодам и неуюту, итальянцы все чаще поговаривают о теплом очаге. Как-то Альдо сказал, обращаясь к Бусыгину:
- Руссо, хочу семью навестить. Переживаю я за них...
- Что ж, дело нужное. Только не думаешь ли ты, что может быть слежка... Ты для карателей важная птица.
