Альдо шагнул ему навстречу, и оба они стояли рядом друг с другом, несмиренные и непокорные, в порванной одежде, в крови, черные от копоти. Их молчание и стойкое поведение было сигналом для других: держаться!
Уже сидя в машине, Бусыгин приплюснулся лицом к оконцу, по которому, как слезы, стекали дождевые капли, и разглядел в кювете опрокинутый и разбитый мотоцикл. Возле него лежал недвижимо человек. По каске, которую в шутку Степан называл тазом, он угадал Мирко.
Из подвала фашисты выкатили два бочонка с вином. Услыхав, как остальные немцы и чернорубашечники заликовали с возгласом: "Вива!" - Альдо невольно подумал: "Вино и убийства... Вот на чем держалась империя Муссолини!"
Офицер в высокой фуражке и кожаном плаще, тот, который, наверное, командовал операцией, поднялся в автобус, подошел к Альдо Черви и, приподняв его подбородок, сказал:
- Как чувствуешь себя, бадольянец? Капут!
Альдо смерил его презрительным взглядом и ответил:
- Я не бадольянец. Я коммунист, гарибальдиец! А вот вы!.. - Он не договорил, офицер перчаткой заткнул ему рот.
Из-под каменной арки вышел папаша Альчиде Черви. Оказывается, старик даже и в беде позаботился о домашнем хозяйстве, успел выпустить из хлева мычащих коров.
- Чего же они-то будут страдать? Коровы - божественны, - ворчал старик. Он подошел к жене, старой, убитой горем Дженовеффе, которую поддерживали под локти невестки. Увидев мужа, старуха запричитала:
- Ах, ах, пресвятая дева... И тебя тоже?!
- Не горюй, мать. Ну, не надо горевать! - уже настойчиво успокаивал старый Альчиде. - По крайней мере, ты будешь знать, что я с детьми... Я пойду вместе с ними...
Папаша Черви зашагал к громадной, пыхтящей черной вонючей соляркой военной машине. Медленно, не выдавая своего смятения, поднялся на приступку.
Одного за другим вталкивали в машину братьев.
Заметив на Бусыгине одежду, порванную и обожженную так, что виднелась голая спина, папаша Альчиде снял с себя табарро и, прикрыв этим плащом его кровоточащие плечи, присел на скамейку напротив, чтобы видеть всех сыновей.
Рыдали женщины на дороге, метались их тени в отблесках пламени. Рыдали все сбежавшиеся на пожар жители ближних домов, но ничего этого не слышали увозимые невесть куда братья Черви, их отец и Бусыгин.
__________
Спустя месяц, 28 декабря 1943 года, у стены на стрелковом полигоне в Реджо Эмилии фашисты расстреляли семерых братьев Черви.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Второй год в плену фельдмаршал Паулюс истязал себя сомнениями и все еще стоял на перепутье.
За глухим забором лагеря бушевали страсти: одни генералы - откровенно нацистского толка, упрямые в своем фанатизме - противились всему, что советовали и предлагали им собратья по несчастью, не хотели вступать в какие-либо организации или комитеты, чтобы оказать коллективное сопротивление Гитлеру, и требовали воздерживаться. Словно пребывая в безвоздушном пространстве, а не в плену, они не меняли своих прежних убеждений, которые в головах у них будто окостенели. Другие генералы и офицеры - их в лагере окрестили черепахами - были неподвижны, пассивны. Эти убивали время за игрою в карты, темой разговора было для них "доброе старое время", вспоминали они свои похождения в оккупированных странах и городах, предавались мечтаниям о былых прихотях и разгулах в казино, в публичных домах... Сейчас же, за стеною лагеря, они довольствовались тем, что много спали и слонялись без дела, коротая время в лености.
Третьи... Ох уж эти третьи - носятся, жужжат, как осы, досаждают и жалят - отбоя от них нет. Не однажды за день со стуком и без стука вламываются они в комнату Паулюса и задают один и тот же докучливый вопрос:
- Господин фельдмаршал, одумались?..
- Решайте, пока совсем не упущено время, - начал как-то с места в карьер генерал фон Ленски.
Паулюс медлил, только тень скользила по его лицу. Скупая, ничего не значащая тень.
- Завтра будет поздно, - подхватил другой, генерал фон Латтман.
Паулюс поднял на него вопрошающие глаза: "Что же будет завтра?" угадывалось в настороженном взгляде этих глаз.
- Завтра фельдмаршал сядет вместе с главными военными преступниками, - запальчиво вмешался генерал фон Зейдлиц, - вместе с Гитлером, Герингом, Геббельсом, Риббентропом, со всей сворой генералов, затеявших разбойную войну, на скамью подсудимых... И судить будут народы, страны, континенты... - кончил темпераментный генерал.
Фельдмаршал Паулюс поерзал на стуле и ничего не ответил. Будто что-то еще мешало ему перешагнуть рубеж и стать по ту или по эту сторону баррикад.
В часы прогулок он ходил одиноко по теневым тропинкам лагерной территории или усаживался в самом дальнем конце парка, на врытой в землю скамейке. Рядом с ним или неподалеку часто вышагивал полковник Адам, которого в плену еще больше приблизил к себе фельдмаршал. В часы уединения пытался к Паулюсу подходить и заговаривать начальник штаба армии генерал Шмидт, но фельдмаршал отмалчивался либо сворачивал на другую тропинку, не желая встречаться со "злым духом".
Как-то Адам, гуляя с фельдмаршалом, спросил у него:
- Вы, помнится, говорили, что гимназистом увлекались живописью?
