Я поднимаю глаза. Передо мной останавливается Юрайя. Он машет неофитам-лихачам, с которыми шел. Они переглядываются, но идут дальше.
— Все в порядке? — спрашивает он.
— У меня была трудная ночь.
— Да, я слышал о том парне, Эдварде.
Юрайя смотрит вдоль коридора. Неофиты-лихачи исчезают за поворотом. Затем он чуть усмехается.
— Хочешь выбраться отсюда?
— Что? — переспрашиваю я. — Куда вы идете?
— На скромный ритуал инициации, — отвечает он. — Идем. Надо поторопиться.
Я быстро взвешиваю варианты. Можно остаться здесь. Или выбраться из лагеря Лихости.
Я рывком поднимаюсь и бегу рядом с Юрайей, чтобы догнать неофитов-лихачей.
— Обычно разрешают приходить только тем неофитам, у кого есть старшие братья и сестры среди лихачей, — добавляет он. — Но тебя могут не заметить. Просто веди себя непринужденно.
— Что именно мы делаем?
— Кое-что опасное.
В его глазах появляется блеск, который можно описать только как манию Лихости, но вместо того, чтобы в ужасе отшатнуться, как я могла бы поступить несколько недель назад, я перенимаю его, как будто это заразно. Свинцовая тяжесть в груди сменяется возбуждением. Догнав неофитов-лихачей, мы замедляем шаг.
— А Сухарь что здесь делает? — спрашивает парень с металлическим кольцом в носовой перегородке.
— Она только что видела, как тому парню выкололи глаз, Гэб, — отвечает Юрайя. — Полегче с ней, ладно?
Гэб пожимает плечами и отворачивается. Больше никто ничего не говорит, хотя я ловлю на себе несколько изучающих косых взглядов. Неофиты-лихачи — как будто стая собак. Если я поведу себя неправильно, мне не позволят бежать рядом с ними. Но пока что я в безопасности.
Мы снова заворачиваем за угол, и в конце следующего коридора стоит группа членов фракции. Их слишком много, чтобы все они были родственниками неофитов-лихачей, но в некоторых лицах я замечаю определенное сходство.
— Идем, — говорит один из лихачей.
Он поворачивается и ныряет в темный дверной проем. Остальные члены фракции следуют за ним, а мы — за ними. Я держусь за Юрайей, шагаю в темноту и ударяюсь ногой о ступеньку. Мне удается не упасть и приступить к подъему.
— Черная лестница, — почти бормочет Юрайя. — Обычно заперта.
Я киваю, хотя он меня не видит, и поднимаюсь по лестнице. Когда ступени заканчиваются, появляется открытая дверь, сквозь которую падает дневной свет. Мы выходим из-под земли в нескольких сотнях ярдов от стеклянного здания над Ямой, недалеко от железнодорожных рельсов.
Такое ощущение, будто я это делала уже тысячу раз. Я слышу гудок поезда. Чувствую, как дрожит земля. Вижу фонарь на переднем вагоне. Тяну себя за пальцы и подпрыгиваю на цыпочках.
Мы единой группой бежим рядом с вагоном, и члены фракции и неофиты наравне забираются волнами в вагон. Юрайя запрыгивает прежде меня, и люди сзади напирают. Я не могу позволить себе ошибиться; я бросаюсь в сторону, цепляюсь за ручку на стенке вагона и подтягиваюсь внутрь. Юрайя хватает меня за плечо, чтобы поддержать.
Поезд набирает скорость. Мы с Юрайей сидим у стены.
Я перекрикиваю ветер:
— Куда мы едем?
Юрайя пожимает плечами.
— Зик мне не сказал.
— Зик?
— Мой старший брат.
Он указывает через вагон на парня, который сидит в дверном проеме, свесив ноги. Он худенький и невысокий и совсем не похож на Юрайю, не считая цвета кожи.
— Вы не должны знать. Это испортит сюрприз! — кричит девушка слева и протягивает руку. — Меня зовут Шона.
Я встряхиваю ее руку, но держу недостаточно крепко и выпускаю слишком рано. Сомневаюсь, что мне когда-нибудь удастся улучшить свое рукопожатие. Кажется таким неестественным держаться за руки с незнакомцами!
— Меня… — начинаю я.
— Я знаю, кто ты, — перебивает она. — Ты — Сухарь. Четыре говорил о тебе.
Надеюсь, краска на моих щеках незаметна.
— Да? И что он сказал?
Она ухмыляется.
— Сказал, что ты была Сухарем. А почему ты спрашиваешь?
— Если мой инструктор говорит обо мне, — как можно тверже отвечаю я, — хотелось бы знать, что именно.
Надеюсь, мне удалось солгать убедительно.
— Кстати, он здесь будет?
— Нет. Он больше здесь не бывает, — отвечает она. — Наверное, ему неинтересно. Его трудно напугать, знаешь ли.
Его не будет. Воздушный шарик внутри меня сдувается. Я не обращаю внимания и киваю. Я знаю, что Четыре не трус. Но знаю и то, что он боится по крайней мере одного — высоты. Вероятно, нам предстоит что-то делать на верхотуре, если он увильнул. Очевидно, она об этом не знает, раз говорит о нем с такой почтительностью в голосе.
— Ты хорошо его знаешь? — спрашиваю я.
Я всегда была слишком любопытна.
— Все знают Четыре, — отвечает она. — Мы вместе были неофитами. Я плохо дралась, и он учил меня по ночам, когда все засыпали.
Она чешет в затылке, внезапно посерьезнев.
— Очень мило с его стороны.
Она поднимается и встает за членами фракции, сидящими в дверях. Через мгновение серьезное выражение исчезает с ее лица, но я все еще взволнована ее словами, наполовину смущенная мыслью о том, что Четыре может быть «милым», наполовину охваченная желанием ударить ее без малейшего повода.
— Пора! — кричит Шона.
