«Эй», — крикнул я возмущенно. Но старуха была глуха в своей ярости. Она говорила на какой-то смеси немецкого и сорбского, то бормотала, то возвышала голос, кого-то проклинала и при этом молилась. Лишь потом до меня дошло, что она имела в виду не только меня, но и что-то еще, на что и хотела воздействовать своими причитаниями, заклинаниями и проклятиями. Прядь волос выбилась у нее из-под чепца, глаза были неестественно широко раскрыты, так что была видна белизна нетронутых загаром морщинок у глаз, губы сжались и выпятились в ужасной гримасе.
Наконец она взяла себя в руки. В изнеможении набросилась на меня: «Колдун он! Проклятый колдун побывал в нашем хлеву! Завтра лучшая корова издохнет».
«Да нет же, — сказал я, испытывая потребность оправдаться. — Он приезжал, чтобы забрать гравий, а здесь просто прятался от дождя».
«Колдун!» — настаивала старуха. Ее взгляд был все еще диким и черным от злобы.
Я попытался отделаться от тягостного состояния, изобразив на лице ухмылку. И вдруг я начал смеяться. Вначале тихо, затем все громче, хлопая себя по ногам. Меня качало из стороны в сторону. Я пришел в себя, лишь когда ударился головой о ребристый брус.
И тогда я увидел, что все трое оцепенело смотрят на меня.
Когда я еще ходил в школу, один мальчик-переселенец во время диктанта вдруг начал корчиться на полу, странно выворачиваясь и изгибаясь. Когда приступ прошел, он вытер пену с губ. Мы стояли вокруг него на почтительном расстоянии. Мне тогда очень хотелось узнать, что он испытывал под нашими взглядами. Теперь я мог представить себе это.
В следующий понедельник я снова находился под строгим надзором бригадира. Шеф зашел, но ненадолго.
«Много работы там?» — всего лишь спросил он.
«Навалом», — ответил я.
Безо всякой охоты доделывал я оставленный мною стул. Мастер заметил это и закричал на меня: «Что же так быстро?»
И никто больше не лез ко мне со своим расположением. А меня это как раз очень устраивало.
— Да не взрыв это! — обрывает Латтке каждого, кто повторяет самим же им оброненное в разговоре слово, и, преисполненный уважения к себе, покачивает головой. — Кто слышит только грохот и даже видит выброс земли, тот не понимает меня, — говорит он. И не забывает добавить, что разобраться в таком деле вообще не просто. — Это напоминало раскаты грома; все приходило в движение от подземных ударных волн, которые возникают у форсунки; сначала они скапливаются в газоприемнике и только потом, уже в каналах, обретают мощь и направленность.
— Она докатилась до нас, — говорит Латтке. — Такая силища, что стены ходуном заходили и земля задрожала. — Он вспоминает, как они стояли под клубящейся струей пара. Невысокие дощатые перегородки, разделявшие кабинки душа, скрипели в анкерных креплениях. Из-под них с клокотанием вырывалась на поверхность вода, а вслед за ней — волна теплого воздуха. Разрежение действовало парализующе. Латтке видел слева ноги бригадира, справа — Антека. Оба стояли, слегка расставив ноги и оттопырив большой палец. Такая поза не раз спасала им жизнь в окопе. Но Латтке так не умел. И он бросился наутек.
— Настоящая паника, — говорил он желающим послушать его. — Я, как был, голый и мокрый, так и кинулся в лес.
