Столовая, похоже, была оборудована совсем недавно, однако ею пользовались так небрежно, как это принято у строителей и монтажников, которым всю неделю негде больше приткнуться, посидеть за столом. Звяканье посуды, выкрики, невнятный говор и громкие речи, вся эта сумятица не поддавалась определению. Я, как и все остальные, хлебал густой суп и не поднял глаз от тарелки, когда у окошка кассы раздался пронзительный бабий крик. Мне опять страстно захотелось курить, и я, не задумываясь, смахнул бы окурок прямо на линолеум, как все тут делали. Меня опять, как прежде, когда я наслаждался действительно заслуженным отдыхом после напряженной работы на лесах, убаюкал этот неясный шум, он не касался меня, не требовал моего участия. То, что я видел и слышал, не находило во мне никакого отклика. И уж менее всего эта женщина в бесформенном комбинезоне, одна из тех серых мышек, которые во множестве требуются для осуществления любого грандиозного проекта. Вероятно, ее принесло сюда, в столовую, вместе с бригадой плотников, здоровых плечистых парней. Так или иначе, но я заметил ее, только когда она не сразу и не решительно попыталась выбраться из толпы. За спиной Краутца она подошла к нашему столу и через его плечо заговорила, казалось бы, со мной, но на самом деле с ним.
— Господин учитель, — произнесла она очень тихо, видимо, не желая быть услышанной еще кем-то, — я хочу вас кое о чем спросить.
Краутц обернулся к ней. С явной неохотой. Он уже успел сходить за добавкой.
— Скажите, эта фрау Коблитц, Марта Коблитц, куда она переехала?
— В Губен. Зидлунгсвег, четыре.
— Спасибо.
Женщина помолчала, потом еще тише проговорила:
— Мы были школьными подругами, Марта и я, понимаете?
— Не стоит благодарности.
Он произнес эту формулу между двумя ложками супа. Женщина попятилась от нас, угодила в шумную ватагу электриков, и ее понесло к выходу. У дверей она еще раз оглянулась, словно ожидая от нас спасения.
У меня не было времени задуматься над этой встречей, потому что к нашему столу уже опять направлялся человек. Он вышел из соседнего зала. Вот его я сразу приметил. Увидев Краутца, он решительно поправил папку, зажатую под мышкой, и, несмотря на некоторую тучность, стал проворно пробираться к нам.
Вместо приветствия он похлопал Краутца по плечу:
— Тут кое-что есть для тебя.
Он швырнул папку на стол. Странно она выглядела на этой клеенке, рядом с раздавленной картофелиной. Человек смахнул картофелину рукавом видавшей виды коричневой кожаной куртки.
Краутц с сожалением отодвинул миску на край стола. Несколько кусочков мяса он приберег себе на потом. И даже не сразу сумел отвести взгляд от поблескивающего на них жира. Чтобы продлить удовольствие, несколько раз провел языком по зубам. И лишь потом с некоторой даже покорностью занялся содержимым папки. Это были фотографии на глянцевой бумаге.
— С последнего деревенского праздника, — сказал незнакомец, — для летописи.
Краутц брал фотографии кончиками пальцев, молча разглядывал и клал на стол, так, чтобы я тоже мог их видеть.
— Здорово, правда? — спросил человек в кожанке. Но, похоже, не ждал ответа.
Я видел гирлянды и флажки, знамена слева и справа от трибуны, лозунг «Социализм победит!», группу людей при галстуках, среди них был и мужчина в кожанке, я видел открытый рот оратора, лица тех, кто слушал его, их закрытые рты говорили мне о многом; я видел карусели, детишек, следящих за полетом воздушных шариков, пивные ларьки, мужчин с поднятыми кружками, бройлерные и духовой оркестр, мальчишек на широких лошадиных спинах, и где-то на заднем плане — Понго, почти незаметного на сером фоне; я видел поднятые головы с торчащими кадыками, а над ними пятна света и яркие дорожки, образуемые светящимися ракетами.
Мужчина положил свою широкую, поросшую седыми волосами руку на стопку фотографий.
— Сперва снимки праздника, — сказал он, — а напоследок — фейерверка. Так сказать, в заключение летописи.
Краутц тоскливо глянул на свою миску, но все же решился возразить:
— А я хотел в заключение наклеить снимки каждого дома в отдельности. А под ними написать фамилии последних владельцев.
— Не может быть и речи, в заключение — только фейерверк! Он нам недешево обошелся, но уж денег этих он стоил! Во всей округе никогда такого не было!
Краутц взял со стола одну из фотографий, на которой отчетливо было видно, что лишь самые маленькие ребятишки восторженно разевают рты — ах! ох! Те, что постарше, смотрели вверх не разжимая губ:
— Видишь ли, — сказал Краутц, — я думал…
— Мало ли что ты думал, — перебил его человек в кожанке, — а закончить придется фейерверком. И где ты возьмешь снимки домов?
— Некоторые у меня есть, а отдельные можно было бы заказать.
— Ни в коем случае! Чтобы все увидали битые стекла, пустые проемы и снесенные крыши! Нет, мой дорогой, снос в летопись не войдет! Нет, пока мое слово что-то значит!
Краутц придвинул к себе миску.
— Ну, если ты так считаешь…
— Я так считаю!
