Мясо тем временем остыло. Краутц довольно безнадежно помешал его ложкой. Вид пожелтевшего застывшего жира подвиг его к окончательной капитуляции. Он украдкой поковырял пальцем в зубах.
Я отвернулся. Подумал: его жена права! Такие мужчины заслуживают быть брошенными. Такие хоть и в состоянии раздобыть мясо, но не способны его защитить. Достаточно только прийти первому встречному и заявить, что он хочет что-то сказать. А этот уже и палец в рот…
Теперь я разглядывал человека в кожанке. Он был не из тех жестко-благонадежных типов, каких сегодня можно встретить на определенных ступенях служебной лестницы. Кожаная куртка туго обтягивала толстый живот, и казалось, ветхие уже швы на спине вот-вот лопнут. Одно-единственное движение — и куртке конец. Но люди такого сорта не привыкли набирать в легкие много воздуха. Они дышат сдержанно, ровно, как по расписанию. Краутц, очевидно, понял, что я изучаю его собеседника. И почувствовал себя обязанным представить меня.
— Ах да, — сказал он, — вот это Крамбах. Из театра.
Человек приподнялся, смерил меня коротким безразличным взглядом и проговорил:
— Я в курсе.
Я был так ошарашен, что позабыл спросить его фамилию и должность. То и другое я выяснил уже после его ухода. Краутц перегнулся через стол и счел даже необходимым прикрыть рот рукою.
— Это был Клаушке. Бывший бургомистр Каупена. Член окружного комитета партии. Теперь работает на электростанции.
— Очень приятно, — сказал я.
Теперь настала пора удивиться Краутцу. Он опомнился и произнес примирительно:
— Да ведь его все знают. Вот в чем дело.
Я не решился искать в этом сообщении какой-то второй смысл. Оставив Краутца за столом, я вышел на свежий воздух. От склада бетонных деталей открывался широкий вид на будущий турбинный зал. В небо вонзилась стрела высоченного башенного крана. Из котлована поднимался огромный грузовик, мотор натужно ревел. Энергично стучали молотки на лесах. Звали на место действия бригадиров и инженеров. Монтажник пригонял тяжелую ферму на то самое место, которое ей определили авторы проекта и где ей предстоит пробыть ближайшие двести лет. Судя по всему, материя противилась. Другие монтажники, побросав свои рабочие места, размахивая руками, давали советы, обсуждали друг с другом похожие случаи из собственной практики и наконец, оставив продолжавшего хладнокровно работать товарища, уставились на нижний край фермы, чтобы не пропустить самый существенный момент.
Как хорошо я знал все это! Затраты и прибыли — несоизмеримы, и все же!.. Там происходило то, чего не достичь никакой инсценировкой: действительное преображение мира.
Меня могут спросить, почему это я с такими взглядами пошел работать именно в театр. В ответ я только лепетал бы что-то. Я мог бы сказать лишь о тех мгновениях, когда я верую в преображающую человека силу искусства, я подчеркиваю: верую, и эти мгновения очень нередки. Я еще находился под впечатлением той сцены с фейерверком, свидетелем которой я стал в столовой. При виде таких спектаклей можно испытать тоску по рабочему инструменту.
Я раздумывал, не заглянуть ли мне в расписание поездов. Где-нибудь в бесчисленных комнатах административного корпуса должно же висеть расписание поездов. Может, есть какой-нибудь удобный поезд во второй половине дня. Хиннерк Лоренц, конечно, встретит меня с недоверием, но ничего не сможет противопоставить моему приговору: там нечем поживиться, геноссе Лоренц.
Наконец я вспомнил, что кое-что еще должен Краутцу. Ведь даже за обед он заплатил. А я как-никак обещал ему ужин. Значит, уеду завтра, с самого утра.
Первого же водителя грузовика я спросил, где тут магазин.
В кое-как окрашенном помещении мигал холодный неоновый свет. У стены громоздились ящики с бутылками. За прилавком, за этой торговой рампой, стояли картонные коробки. Вместо двери вход в подсобку занавешивало — недостаточно плотно — какое-то прабабушкино покрывало. От пола все еще исходил запах клея. Где-то, похоже, горел провод. Но никто, казалось, не беспокоился, может, потому, что запах гари мешался с запахом гарцского сыра. А может, потому, что никто не собирался продавать здесь ничего, кроме пресловутого пуда соли?..
Позади меня кто-то спросил:
— Что дают?
