— Идите себе в барак, наштопались — дюжину носок сгубили. Уходите, нечего наши разговоры подслушивать.
Мы ушли и, по дороге в барак, забыли про Асю.
Но ранней осенью она вдруг появилась.
Стояло бабье лето. Ко лбу и рукам липла паутина. В аллеях валялись новенькие каштаны. Дали были, вот именно, лучезарны. Белые часовни по дороге на гору Голгофу вдоль кладбища были белы ослепительно. На цветниках около бараков персонала зацвели сине-лиловые астры, георгины, полные уховерток, и нарядные хризантемы. Не хотелось сидеть в классе, и, почти как весной, население лагеря было остробеспокойно и романтично.
В тот день Маша сказала мне после уроков:
— Я придумала новую игру: ходить по лагерю спиной. Всегда и повсюду спиной. Можно научиться ходить очень быстро. Из протеста начнем с тобой ходить спиною.
В то время причина протеста была мне, по-видимому, ясна, так как я сразу повернулась и побежала в барак спиной, но теперь, объясняя и даже оправдывая некоторые свои девичьи глупости и блажь, я не могу припомнить даже тени причины, которая толкнула нас с Машей на такое извращение.
Через час по лагерю ходило спиной человек восемь, со спокойными лицами и почти ровной походкой. Моя сестра даже прыгала спиной через канавки и, разговаривая, не поворачивалась к собеседнику.
Загжевский, у которого его студенческие каникулы еще не окончились, вышел на крыльцо домика, где жила его мать, с аппаратом и быстро нас сфотографировал.
— Товарищи в Брно не верят, какие тут гимназистки, — сказал он. — Пускай увидят.
Раз десять в тот день различные воспитатели заставляли нас поворачиваться и идти прямо, они говорили нам о нашем достоинстве и гордости. Но за первым же поворотом дорожки мы принимались за прежнее и быстро бежали спиною, потому что все равно знали дорогу наизусть.
Часам к пяти мы подбежали, не спотыкаясь, к седьмому бараку — жилищу бельевых дам — и увидели молодую женщину в табачном костюмчике, которая стояла около георгин и держала в руках круглый чемоданчик, какой обыкновенно употребляют ботанисты.
Мы обогнули ее и стали к ней лицом.
— Вы поступаете к нам в гимназию? — спросила Маша, слегка запыхавшись.
— Почему вы ходите наоборот? — спросила незнакомка.
— Мы все делаем наоборот, — сказала Маша. — Как вас зовут?
Незнакомка была красавицей. У нее был пышный бюст, осиная талия, роскошные плечи, блестящие волосы, заложенные городками на круглом лбу, мраморный длинный нос. Рот у нее был полумесяцем, углами вниз, глаза ясные, голос звонкий.
— Я — Ася, — сказала она. — Я приехала к тете Лиле. Где тетя Лиля?
Мы повели Асю к бельевой. Мы шли спинами, а она как следует, и так нас поймал директор неподалеку от канцелярии. Он выкрикнул, задыхаясь, наши фамилии, и мы повернулись, как марионетки.
Прозвище директора было — Рак, и, вероятно, он усмотрел в нашей манере ходить какой-то намек и издевательство. Он покраснел, как вареный, и закричал преувеличенно громко:
— Всегда глупость! Всегда непонятная вещь!
— Вы с ума посходили, что ли? Кто это с вами идет?
— Ася, — сказали мы и объяснили: — из Белграда.
Красавица с коробки лучшей пудры «Лебедь», которую я уже когда-то видела приклеенной над комодиком моей кормилицы, улыбнулась улыбкой феи и заворковала:
— Тетечка мне о вас писала. Я знаю, что вы делаете для русских детей. Я приехала повидать тетечку.
Мы с Машей удрали.
* * *
Ах, как застрекотала на весь лагерь бельевая. Как чудовищная швейная машинка, застрекотала бельевая.
— Такая красавица. Такая милая. Такая прежняя… Но почему она приехала?.. Где же суть дела? Где зарыта собака?
Асю шаперонировали все дамы бельевой и не хотели ее знакомить с нами, старшим девичьим бараком. Это сообщила нам наша воспитательница, обижаясь за нас.
— И не лезьте к ней, — сказала она. — Бог ее знает, может быть, ловкая авантюристка…
Вечером моя сестра пошла спиной к 7-му бараку: послушать, посмотреть, но прибежала обратно через десять минут, уже — лицом, бледная, страшно напуганная.
— Седьмой класс, — сказала она, — седьмой класс! Слушайте, что я вам расскажу. Около того барака разбойники ходят.
— Уходи в свой дортуар, — сказала воспитательница, — и ложись спать. Подшей себе карман.
— А что? — спросили мы.
За раскрытыми окнами сияла луна и сгущался туман. Было сыро и прохладно. Моя сестра дрожала.
— Боже мой, — сказала она, — там разбойники. Они стоят под окном Асиной тети и разговаривают не по-русски. Они — брюнеты, как Стоянов, и адски бледные. Один говорит: «Она — там». А другой как захохочет, завернулся в пальто и ушел в кусты. Я иду мимо них спиной, а тот, в кустах, засвистел, и другой сел на землю.
У воспитательницы на лице выступили красные пятна.
— Не ври, — крикнула она. — На каком языке они говорили, если ты поняла?
Моя сестра широко перекрестилась.
— Я не вру, — залепетала она и села на табуретку, желая показать, что у нее ноги подламываются. — Они говорили вроде как по-чешски, а может быть, по-польски или словацки. Я все поняла.
— По-сербски? — спросила воспитательница.
— Вот именно, — сказала сестра, — по-сербски или по-болгарски. Какие-то сербы преследуют Асю из Белграда.
