Лицо ученого, моментально покрасневшее от смеха, скривилось в гримасе. Винетти испуганно отпрянул назад, что еще сильнее рассмешило его. В тот момент, когда священник уже хотел встать и вызвать охрану, которая и так уже все поняла, наблюдая за этой ситуацией в установленные в потолке видеокамеры, Майлз остановил его, вытянув руку вперед:
— Нет-нет, пожалуйста, выслушайте меня, это совсем не то, о чем вы подумали. Может, я и спятил, но не до такой степени, чтобы давать взятку священнику. Да и за что, собственно?
Утерев рукой слезы, он аккуратно вытащил из конверта ветхий пергамент и положил его на стол перед хранителем архива. Винетти вопросительно приподнял бровь. Отрицательно покачав головой, он тяжело вздохнул и склонился над артефактом.
— И много у вас таких?
— Нет-нет. Присмотритесь внимательнее. Это действительно пергамент с именем Всевышнего, который вложил в хошен еще сам Аарон, а может, и Моисей.
«И все-таки он рехнулся на почве своих мистических изысканий, ведь он искренне верит в то, что говорит, — склонившись еще ниже, подумал хранитель архива. А может он просто хочет звездануть мне кулаком по затылку или заточенный карандаш вогнать в шею? Возьмет меня в заложники и объявит на весь мир о том, что он раскрыл очередной ватиканский заговор против человечества. В таком случае его необычная рассеянность очень даже неплохо вписывается в синдром раздвоения личности».
— Нет-нет, — в третий раз повторил одну и ту же фразу Майлз, — я не собираюсь брать вас в заложники и тем более бить по затылку. Поверьте же мне, наконец, меня к вам послали!
«Он увидел тень испуга у меня на лице или действительно умеет читать мысли?»
— И то, и другое, но не отвлекайтесь на пустяки, все это ерунда. Взгляните еще раз на пергамент, прошу вас, — умоляющим голосом обратился к священнику Шон.
Ошарашенный Винетти придвинул пергамент еще ближе к себе. Стараясь следить за своими мыслями, он задумчиво протянул:
— Хм-м, значит, вы утверждаете, что хошен находится у Белуджи, а урим и тумим по-прежнему сияет?
— До сих пор идут споры в отношении того, что же конкретно следует понимать под названием урим ветувим,[118] — извините, но это слово должно звучать именно так, а не урим и тумим, — сам нагрудник, двенадцать драгоценных камней, или пергамент? Неопределенность возникла из-за «расплывчатости» самого стиха Торы, который буквально звучит как: «И придашь нагруднику суда урим ветувим». Должен заметить, что исходя из законов логики, безусловно, первым на ум приходит поправить вас и сказать «сияют».
В архив ворвались четверо крепких охранников и быстрым шагом направились к беспокойному посетителю, который до сих пор вел себя настолько странно, что это никак не вписывалось в привычный для Ватикана портрет ученого-теолога, чихающего тише домашней кошки.
— У вас все в порядке, падре? — окружив Майлза со всех сторон, спросили они отца Винетти, склонившегося над пергаментом.
Священник поднял голову и удивленно взглянул на них, так как отчетливо помнил, что не нажимал на тревожную кнопку под крышкой стола.
— Я рассказал доктору Майлзу бородатый анекдот про глухого священника-исповедника, вот он и смеялся до упаду. Американцы — что тут поделаешь. Они как дети, им палец покажи, и будут смеяться еще неделю после этого, — ответил им на итальянском Винетти, чтобы не обижать ученого.
— А если показать два, то будут смеяться до похорон своей тещи, — подхватил начальник внутренней охраны.
— А почему тещи? — низким голосом «через нос» спросил Рауль — 30-летний молодой швейцарец под два метра ростом, крепкого телосложения с выдающимися вперед, как у русского боксера, надбровными дугами.
Плотно сжав губы, трое других охранников переглянулись. Они сдерживались от того, чтобы рассмеяться, потому что знали, что «Рауло-дебило» вот-вот что-то ляпнет, и это станет «хитом» месяца. Гиганта осенило, и он медленно расплылся в улыбке:
— Это потому, что все тещи — суки, так что ли, да?
Охранники лопнули, как воздушные шары, хлопая Рауля по плечам, от чего он еще шире улыбался, вызывая своим идиотским видом цепную реакцию смеха. Они закрыли за собой дверь хранилища и уже в коридоре продолжали копировать интонацию голоса Рауля, повторяя выданный им «хит».
Сознание священника трансформировалось настолько, что все звуки доносились до его слуха уже искаженными. Ему казалось, что он превратился в живой электронный микроскоп, который пробирался в бездонную пропасть волокна пергамента к атомам и протонам, хотя он держал в руках всего лишь обыкновенное увеличительное стекло. Когда закрытый правый глаз от сильного напряжения начал дергаться, а левый — слезиться, смотритель архива чуть громче обычного спросил:
— Кто-то еще знает об этом?
— Вы — единственный человек, кому я должен был передать пергамент, а вместе с ним и саму тайну.
Молитвенно сложив руки, священник прошептал:
— Господи, прости меня за сомнения. Я недостоин лицезреть эти святые письмена. Благодарю Тебя за то, что сжалился над стариком и услышал меня. Семь веков молчала книга, и наконец она заговорит, и исполнится предсказание!
