– Красивая у тебя мать и певица замечательная. Она мне очень нравится, – продолжал незнакомец. – Какое у нее красивое ожерелье – это, наверное, папа подарил?
– Нет, папа у меня летчик, на Украине работает, а раньше в Китае. Он маме веер подарил и халат с драконами. А ожерелье бабушкино – она его в сундуке прятала, а мама взяла потихонечку и надела; тогда бабушка ее отругала, только мама все равно его не отдала и заперла в свою шкатулку, – разоткровенничался Нил.
– Так ты только с бабушкой живешь и с мамой?
– Еще с бабуленькой – это бабушкина мама, – только она совсем старая, глухая и не соображает ничего.
Незнакомец поднялся и протянул Нилу руку.
– Ну давай, Нил Баренцев, тренируйся, а если тебя про ножик спросят – скажи, что нашел, а то еще отругают, что подарок взял.
Недели через две случилось то, что должно было случиться. Мать открыла шкатулку – и не нашла в ней коробочку с ожерельем. Скандал был неописуемый, бабушка слегла на неделю, мать была в отчаянии. Специально приглашенный по этому поводу знакомый адвокат, выслушав сбивчивые объяснения матери, сказал, что раскрыть это дело – дохлый номер.
– Слишком уж информирован был вор. Действовал точно, быстро, явно по наводке. Уж кто из вас проболтался – разбирайтесь сами, но засветила ожерелье ты, – сказал он матери. – В милицию заявлять я не стал бы – мороки много, а толку все равно не дождетесь.
Мать выспрашивала бабушку, Нила, но тот только ревел – ревел от злости и досады, потому что понял все. Лицо маминого "почитателя" он запомнил на всю жизнь...
Не прожив без Линды и трех дней, Нил остро почувствовал, что значит "не находить себе места". Где бы он ни был – в университетской аудитории, в квартире на Моховой, вновь приютившей его, на осенней улице, пробивающей до костей холодом или промозглой сыростью, на площадке очередной дискотеки или в очередных пьяных гостях, – казалось, что сам воздух выдавливает его отсюда, указывая на его, Нила Баренцева, несовместимость именно с этим кусочком пространства. Бежать было некуда, иногда удавалось на время забыться, но надолго спрятаться в учебу, в музыку, в вино, в уход за бабушкой, отлеживающейся ведома после, срочной и тяжелой операции на сердце, не получалось. Все чаще, задумавшись о чем-то, садился не в тот троллейбус или отклонялся от намеченного пешего курса, и неизменно опоминался на Петроградской, в виду знакомого грязно-голубого дома с вычурными башенками и высоким гнутым фонарем в центральном дворе. Всякий раз он поворачивал обратно – еще не чувствовал себя готовым зайти.
Решительность явилась вместе с морозами, внезапно грянувшими в конце ноября. Объяснялась она до банальности просто – в старенькой болонье и легких полуботинках ходить стало нестерпимо холодно, а весь его гардероб, в том числе и зимний, остался там, в комнате, которую он еще два месяца назад делил с Линдой.
– Я даже не посмотрю в ее сторону, – шептал он, поднимаясь в антикварном лифте. – Отвернусь и скажу так: "Все, что ты хотела получить от меня, ты получила, и пусть оно у тебя остается, мне ничего не нужно. С твоего позволения, я заберу только свою одежду, тебе она никак не пригодится. Если захочешь оформить прекращение наших отношений, ты знаешь, где меня найти..." Главное – не глядеть на нее, только не глядеть...
Отворачиваться не пришлось, и не понадобилось ничего говорить. В безупречно прибранной комнате пахло давним безлюдьем, оставленная на столе и прижатая вазой записка успела чуточку пожелтеть и скрутиться по краешкам: "Я забрала только свою одежду, тебе она никак не пригодится. Больше мне ничего не нужно. Если хочешь оформить развод, ты знаешь, где меня найти..." Он скомкал записку, положил в карман, лег на широкий матрас и лежал там, пока давление пустоты не сделалось нестерпимым.
Чемодан и сумку Линда унесла, но так было даже лучше – сама мысль о сосредоточенном, методичном сборе вещей была сейчас омерзительна. Нил распахнул полупустой шкаф, выгреб оттуда дубленку, меховую шапку, теплый шарф, наскоро оделся, переобулся и устремился на балкон, как ныряльщик из морских глубин на поверхность.
На длинной кухне было сравнительно малолюдно. У плиты возилась тетя Фира, Мишенька с воем бегал от Гришеньки или, наоборот, Гришенька от Мишеньки, а Гоша меланхолично поедал кильку в томате прямо из банки.
– Это очень хорошо, что я вас застала! – Тетя Фира выросла перед Нилом, уперев руки в толстые бока. – Вы который раз пропускаете очередь по уборке мест общего пользования. Ладно, сортир у вас свой, мы не претендуем, но коридор или хотя бы кухня...
– Гоша, – устало сказал Нил, отодвинув оторопевшую тетю Фиру, – завтра утром я заеду за остальными вещами, а вечером, будь другом, позвони в одно место, номер я скажу, и передай Линде, что ее квартиру я освободил, и она может возвращаться.
– А сам? – спросил Гоша с набитым ртом.
– А сам не могу. Голос ее слышать не могу.
– Да я не про то. Сам-то где теперь обретаешься?
– К матери вернулся.
– Понятно... Я позвоню, конечно.
