— Неужто поведет ее к ней в апартаменты? — восклицаю я.
Тальма недоумевает.
— Почему нет?
— Потому что это развод, а не тур вальса!
Он хмыкает.
— Разница невелика.
— Надеюсь, вы не намекаете на неуместность всего происходящего? — возмущаюсь я и ищу глазами Поля, раздраженная этой безумной перепалкой.
— Конечно, нет. Если мне суждено когда-нибудь развестись, я хотел бы превратить это в торжественное мероприятие, с танцами и угощением как минимум на тысячу человек.
— Мне ваши шутки не смешны. —
— Не смешны? — Тальма улыбается, и устоять перед этой улыбкой невозможно. — Если вы ищете своего камергера, то он вон в той стороне, с австрийским послом.
— А
Тальма смотрит на меня с недоверием.
— А это секрет, о котором уже говорит весь Париж, — отвечает он. — Ваш брат собирается жениться на австрийской принцессе. Окончательное решение принято сегодня утром.
«Насчет мотивов, побудивших императора разорвать узы, которые он поддерживал на протяжении пятнадцати (их брак длился тринадцать с половиной лет) с лишним лет, существует тысяча досужих домыслов… Это решение относили за счет желания связать себя с супругой королевских кровей; недоброжелатели охотно распространяли эту версию, подчеркивая, что ради этой цели он пожертвовал всеми другими соображениями».
Чтобы поднять настроение, я пробую напеть мотив, но погода, и та как будто состоит в заговоре. Весь день за окнами льет дождь стеной, от раскатов грома Обри скулит и забивается под кровать, так что даже если бы Полина и была с утра в хорошем расположении духа, она бы все равно начала злиться.
— Наверное, Поль, я никогда не поправлюсь.
Княгиня возлежит на любимой кушетке. В платье, которое на ней надето, скорее пристало блистать на каком-нибудь балу, нежели целый день валяться в четырех стенах.
— Хотите, я закажу еще гранадиллы? — Это был ее любимый напиток на Гаити, и чтобы побаловать сестру, император распорядился доставлять ей его раз в месяц.
— Конечно, нет. Неужели ты думаешь, что я могу сейчас пить?
— Утром ваше высочество пили чай. — Но она мои слова пропускает мимо ушей.
— Ты послал за доктором Корвизаром?
— Час назад.
— Так где же он, черт побери!
Я поднимаю на нее глаза из-за книги. Если будет кричать, ответа не получит. Эту ошибку вечно допускают ее любовники, когда пытаются ее урезонить в тот момент, когда она забывает о здравом смысле. Но княгиня Боргезе — женщина больших страстей. Если она любит, то всем сердцем. Но уж если ненавидит…
— Он сделал это нарочно! — заявляет она, откидываясь на атласную подушку. Я замечаю, как она морщится, и пытаюсь угадать, искренне это или притворно. — Хотел, чтобы я узнала последней.
— Вы в самом деле считаете, что у императора именно такой ход мыслей?
— Да у него вообще никаких мыслей нет! — кричит она. — Иначе он бы не выбрал в будущие императрицы Франции эту губошлепую австриячку! И я узнаю об этом последней! Полагаю, ты уже в курсе, где он находился эти три дня? — Ответа она не ждет. — В Версале. Каролина говорит, вернулся этим утром и ни с кем, кроме тебя, видеться не пожелал.
С кушетки Полина наблюдает за мной, и смысл ее обвинений понятен.
— Он ведь говорил тебе, что выбирает австриячку, да?
— Да.
— И ты от меня утаил?! — кричит она.
— Он просил меня не распространяться.
— Но ведь я его
— А не императору Франции?
Она хватается руками за живот, но я вижу, что на этот раз уязвлена ее гордость.
— Давайте я прочту вам из Оссиана, — предлагаю я и, не дождавшись возражений, иду к книжному шкафу и беру одну из книг слепого шотландского барда. Кожаный переплет потерт, да и страницы изрядно потрепаны. — Кэт-Лода, — начинаю я, а когда дохожу до ее любимой строчки, «Прекрасная роза, луч Востока», Полина начинает читать мне в унисон.
«Сияющий луч взошел на востоке. Он озарил оружие Локлина в руке короля. Из пещеры вышла во всей красе дочь Торкул-торно. Она прикрывала кудри от ветра и затянула дикую песнь. Песнь пирований на Лулане, где когда-то отец ее жил»[5].
Тут она останавливается и еще раз произносит имя короля:
— Торкул-торно.
— «Торкул-торно седовласый», — отзываюсь я словами самого выразительного описания в поэме.
