Когда Полина уговорила меня уехать с Гаити, мне было почти восемнадцать — немногим меньше, чем молодой императрице. Но в отличие от этой девочки решение все же принимал я сам. Война внесла раскол в мою семью, и, узнав, что мой сводный брат выступает на стороне наполеоновского вторжения, мама перестала с ним разговаривать. А ведь она была ему как родная мать. Мама Люка умерла, когда ему было семь лет. Подумать только, он бесплатно кормил и поил французских солдат, отлично зная, что они собираются обратить в рабство вырастившую его женщину.
Я устал от раздражения, отравлявшего атмосферу в нашем доме, а с Полиной была надежда на какое-то будущее — и покой.
Мама плакала от радости, что я уезжаю подальше от войны с французами. Но оставив отцовскую плантацию, я обрек родных на куда худшую судьбу, чем раздор. Известие об их гибели я получил от нашего соседа.
И все же, если бы не французы, меня бы вообще не было.
Я думаю об отце, и как бы он был счастлив узнать, что изо всех образованных людей в Париже император выбирает меня, когда хочет поговорить о Вольтере. Будь он сейчас жив, он бы писал мне письма о зимнем урожае, рассказывал бы, как высоко поднялись бобовые и как Люк по-прежнему бьет баклуши. Мы бы шутили по поводу маминой способности предсказывать дождь и всеми способами избегали бы упоминаний о войне.
Человек не должен терять близких. Но завтра, когда мы отправимся в Париж, именно такие чувства будет испытывать молодая императрица. Ночной холод постепенно отступает, а я думаю о том, какую жертву она приносит ради своего отца. Потом где-то во дворе этого скованного льдом и снегом дворца кричит петух, я встаю и одеваюсь. Когда я открываю дверь и выглядываю из комнаты, дворец еще погружен во мрак. У каждой лестницы стоит стража, я спрашиваю первого же солдата, как найти покои императрицы.
— Этажом выше. Самая большая дверь по правую руку.
Я поднимаюсь и представляю себе, как сейчас должно быть тепло во дворце Тюильри. Здесь же какой-то нерадивый слуга забыл закрыть окно, и видно, что деревья в парке окутаны густым туманом. Как они здесь только живут, в этом холоде, от которого перехватывает дыхание!
Когда я подхожу к двери покоев императрицы, навстречу выступают два австрийских стражника.
— Что вам здесь угодно?
— Я пришел разбудить императрицу.
— Для этого у ее величества есть камеристки.
Я смотрю на молодого человека и вижу, что у него слипаются глаза.
— Таков приказ королевы, а она получила распоряжения от самого императора Франции. Императрицу надлежит поднять в шесть часов.
Парень озирается на напарника, но тот лишь пожимает плечами.
Они расступаются, давая мне возможность легонько постучать. Я приготовился к появлению угрюмой горничной с приказанием вернуться позже и поэтому очень удивляюсь, когда мне открывает сама императрица. От неожиданности я даже отступаю.
— Ваше величество.
Я поспешно кланяюсь, и стражники за моей спиной делают то же самое. Видно, что она совсем не спала. Глаза у нее покраснели и опухли. Через ее плечо я заглядываю в комнату, но графа Нейпперга не видно. Если он тут и был, она успела скрыть все следы его присутствия.
— Вам приказано отвести меня к Каролине, — догадывается она.
Я киваю.
— Королева хочет выехать в восемь.
— Это ее желание или приказ? — уточняет она.
В неярком свете мы смотрим друг на друга, и я замечаю, что взгляд у нее умный. Она понимает, что это решение исходит не от женщины. Так решил мужчина, привыкший добиваться своего, мужчина, который не любит ждать.
— Приказ, — честно признаюсь я. Когда ее глаза наполняются слезами, я негромко добавляю, так, чтобы не слышала даже камеристка за ее спиной: — Через неделю он ждет вас в Компьене. Вы будете приятно удивлены.
«Я постоянно о Вас думаю, и так будет всегда. Господь дал мне силы выдержать этот заключительный удар, и лишь на Него одного я уповаю. Он поможет мне и даст мне силы, в Нем я найду поддержку в исполнении моего долга по отношению к Вам, ибо только для Вас я пошла на эту жертву».
