Не помышлял пока о столь далеких временах он, Куакуцин, о нет! Он просто радовался тому, как много умеет и как хорошо подготовлен для того, что стало сейчас целью его жизни. И пусть он готовится лишь к простой победе на каменной площадке, но разве этого мало? Разве мало помочь своему наставнику сделать верное предсказание, обещающее его народу спокойный урожайный год без страшных болезней и беспощадной саранчи? Разве этого мало?
А стихи… Что ж, потом, когда седина выбелит его черные волосы, а увечья не позволят ему сражаться, он сможет сполна насладиться сладкозвучием рифмы, нежностью слова и возбуждающим ритмом поэмы… Или поэм…
– Поэм, прекраснейшая?
– О да, мой повелитель. Ибо любому из людей необходима красота. Даже если ты боец и твое предназначение схватка, в твоей душе должна быть гармония.
– Но я думал, – с недоумением сказал Шахрияр, – что поэтам свойственно не замечать окружающего, воспевая лишь то, что существует в их воображении. Казалось мне, что все поэты – болтуны и неженки…
– Ты заблуждался, принц. Ибо поэмы Саади созданы дервишем, а поэмы Фирдоуси – царедворцем и ученым. Лишь тот, кто видит обе стороны медали, может описать все великолепие мира. Как слепой не может рассказать о буйстве красок весеннего цветения, так глухой от рождения не может описать пения птиц в весеннем лесу…
Шахрияр кивнул. Он замолчал, и Шахразада поняла, что может продолжать.
– О чем ты задумался, мальчик? – прервал мечты Куакуцина голос наставника, и его немигающие глаза заглянули, казалось, в самые потаенные глубины души.
Взгляд наставника давно уже не пугал юношу, не заставлял краснеть и лепетать глупости. Куакуцин уже знал, что проще всего отвечать правдиво, не скрывая мыслей. Хотя, как все мальчишки, столь же давно научился не выдавать всей правды.
– Я думал о будущем, наставник. О тех днях, когда увечья уведут меня с площадки для игр в огромный мир. Думал об этом и терялся в догадках, что же я изберу – жизнь жреца или ученого, скромного землепашца или изнеженного землевладельца…
Жрец усмехнулся. Он столь давно был наставником у молодых, что прекрасно знал все их уловки. И столь же давно вынес для себя решение: никогда не показывать, что ты сомневаешься в правоте слов юного собеседника, в их искренности. Любая ложь себя покажет, любая тайная мысль когда-то прозвучит, надо лишь дождаться этого. А дождавшись, запомнить и сделать выводы.
– Ну что ж, мой друг, меня радует, что ты задумываешься о столь отдаленном будущем, радует, что не взвешиваешь свои шансы на победу и даже в мыслях не допускаешь возможность поражения.
– Но как же я могу думать об этом, учитель? Ведь поражение будет означать беду для моего народа! Разве я могу это допустить?
