– О, странник, ты еще так юн. Ведь огонь – это живое, безжалостное существо. Представь, что оно хочет напасть на храм. Но тут оно видит, что храм уже пожирает его собрат. Конечно, оно обминет это строение. А храм вовсе не горит, просто каменные узоры выкрашены в ярко-красный цвет.
– Хитро… – пробормотал Рахман, подумав, однако, про себя, что настоящее пламя, о да, конечно, безжалостно. Но оно вовсе не легковерно. Более того, стоит лишь появиться крошечному язычку, как пожар уже не остановить ничем… А тем более камнями, выкрашенными в красный цвет.
За разговорами миновало немало времени. И вот уже караван вновь двинулся в путь. До заката странники хотели успеть добраться до очередного постоялого двора. Ведь никто, даже проводник, не знал, когда в следующий раз придется отдыхать как пристало царедворцам, а не бродягам.
Караван вышел из города очень рано, но зной настиг путников еще быстрее. До полудня было еще далеко, но воздух над Иравади помутнел и начал дрожать, как над пламенем, а сама река стала серой, почти бесцветной. Верблюды все так же меланхолично мерили тракт, но всадники просто изнывали от необыкновенной, несвойственной этому времени года жары.
Знак проводника каравана заставил всех спешиться.
– Этот чудовищный зной предвещает бурю, – начал без предисловий проводник, с которым был вполне согласен предводитель каравана.
– Но что же мы можем сделать? – недоуменно спросил Сейид. – Ведь до обитаемых мест путь неблизкий…
– Я прошу вас, заставьте ваших огромных животных двигаться чуть быстрее. В часе пути мы можем найти пристанище – полуразрушенный дворец последнего царя, что правил этими местами, может сослужить нам хорошую службу. Пусть целы не все крыши, но там гораздо легче переждать непогоду, чем у берега реки. Ведь стоит лишь начаться дождю, как великая Иравади выйдет из берегов и нас просто смоет… А воде, как и огню, нет никакого дела до регалий и почестей – она убивает одинаково легко и царедворца, и нищего.
Путешественники, не говоря ни слова, разошлись и повели своих флегматичных «кораблей пустыни» как самых ленивых и упрямых ослов. Вот удалось отдалиться от реки на сотню шагов, вот на две, вот уже на пять. К удивлению путников, теперь под ногами была не утоптанная тропинка, а дорога, уложенная каменными плитами. Первые капли дождя подтвердили опасения проводника. Когда же капли слились в сплошные водяные ленты, впереди уже виднелись серые каменные стены.
Перед путниками предстало почти полностью сохранившееся здание. Некогда, по-видимому, это были царские конюшни. Сейчас, конечно, только железные крюки в стене могли рассказать о том, для чего предназначалось это строение. Но крыша была цела, стены толсты и, о чудо, посреди обширного сухого пространства чьи-то заботливые руки сложили кучу хвороста.
– О Аллах милосердный и всемилостивый! Да будет счастлив каждый день того, кто позаботился об усталых странниках, – проговорил Сейид, с удовольствием протягивая к огню ладони.
Погода изменилась столь сильно, что удивился даже проводник, достойный Хла Шве.
– Никогда еще на моей памяти в наших краях не было такой бури. Да и зной мгновенно уступил место холодному полуночному ветру. Должно быть, вновь боги гневаются на последнего из царей нашей несчастной маленькой страны.
– Но почему, уважаемый, они так гневливы?
– Это долгая история, странник.
– Но сейчас мы не торопимся. Так удовлетвори же наше любопытство, почтенный Хла Шве.
– Да будет так, – согласился проводник и заговорил, взяв в руки пиалу, полную горячего душистого чая. – Знайте же, путники, что некогда на этом месте стоял летний дворец царя Бодопая. Пришел он к власти, как многие властители и до него, и, увы, после, по крови. Свергнув малолетнего принца Маун Мауна, Бодопая заточил его в тюрьму вместе со всеми царедворцами, а, поразмыслив, позже казнил. За казнью короля-марионетки последовали казни всех, кто привел его к престолу и усадил на трон, дабы самим править страной. Потом казнили и тех, кто мог претендовать на трон. Потом их жен и членов семей. Новый царь хотел уберечься от интриг и смуты. Бодопая царствовал долго, почти тридцать лет, но первые дни царствования определили всю его дальнейшую жизнь. Царь поклялся не доверять ни одному из смертных, и этому правилу неукоснительно следовал. Никто – ни жена, ни сын, ни брат – не был посвящен в его планы. За все эти тридцать лет король не спал две ночи подряд в одной и той же опочивальне. И никто не знал, в какой из многочисленных комнат дворца он встретит рассвет.
Проводник отхлебнул уже порядком остывший чай и продолжил:
