Прежде чем согласиться на предложение вдовы, Тёнле решил хорошенько порасспросить племянника и направился прямо к нему.
Странствуя по свету, сначала мальчиком–водоносом на рудниках, потом рабочим на строительстве железных дорог, да и на военной службе Тёнле не раз встречал таких необычных бродячих торговцев. На ярмарках по случаю храмовых праздников они развешивали свой товар, как белье, на веревке, протянув ее либо вдоль церковной стены, либо под аркадой: они не торговали вещами, необходимыми в каком–нибудь ремесле, домашнем хозяйстве или на полевых работах — вроде конской сбруи, галантереи, кухонной посуды, пряжек, полотна и другого товара. Они предлагали вам купить простой лист бумаги с картинкой. На листах были изображения святых или сюжеты из истории, понятные всем, даже неграмотным. Тёнле по воскресеньям вместе со всеми подолгу простаивал у этих картинок, рассматривал их, читал надписи, размышлял над эпизодами из Библии, из истории Древнего Рима и наполеоновских войн, над судьбами рыцарей Круглого стола, созерцал виды далеких городов, дивился обычаям и пейзажам разных стран.
Вспоминая эти картинки, Тёнле оказался у дома, который стоял за околицей деревни, на косогоре, посреди луга. Он открыл дверь. В доме было полно людей, мужчин и женщин всех возрастов: кто сидел за огромным столом, кто грелся у очага, кто примостился на ступеньках лестницы, ведшей на второй этаж, — и все ели поленту и вареную фасоль. Тёнле поздоровался, пожелал всем приятного аппетита, объяснил, кто он и к кому. Один из сидевших возле очага мужчин встал и подошел к нему. Выглядел он совсем юным — круглолицый, розовощекий, только длинные густые пшеничные усы выдавали его возраст: наверняка уже за двадцать.
Тёнле усадили за стол, из–за которого вышла девушка, чтобы уступить место гостю; спросили, ужинал он или нет. Тёнле согласился выпить глоток граппы, налитой в кофейную чашку. Они разговорились.
И здесь, как накануне у вдовы, Тёнле рассказал, что ушел из собственного дома, потому что мог угодить за решетку. Орландо — так звали парня с усами — сказал, что купит для Тёнле гравюры и эстампы, которые, по его предположениям, могли пользоваться спросом. При этом он объяснил, что торговать с Тёнле на одних и тех же площадях ему невыгодно. Он, так и быть, поможет Тёнле начать, набить руку, ну а потом пусть Тёнле сам устраивается, как может, например, торгует на соседних улицах, а по вечерам они будут встречаться, потому что раз у Тёнле нет лицензии на торговлю вразнос, то по закону он считается его помощником.
На следующее утро они отправились в путь, конечно, пешком. Обувь и ноги у них были крепкие, у каждого через плечо на кожаном ремне висел деревянный ящик, где уместилось до сотни гравюрных листов, рассортированных по сюжетам и сериям.
Эти печатные изображения были единственным предметом искусства, при помощи которых вот уже на протяжении трех столетий творения великих мастеров находили путь к жителям деревень и городов, попадали в селения, рассеянные по горам и долинам. Тезинцы, снискавшие известность опытных бродячих торговцев — с незапамятных времен бродили они по Европе, продавая кремень, — заносили ремондинские гравюры, отпечатанные знаменитой типографией Бассано — Венето, во все уголки мира — от Скандинавии до Индии, от Сибири до Перу. Они знали, что у всех народов, у каждой нации свой особенный вкус, и то, что подходит лютеранам на севере Европы, испанцы, например, не признают; у русских — пристрастие к видам Парижа и Лондона, к репродукциям с картин Рафаэля; у французов и голландцев в ходу эпизоды из наполеоновских кампаний, кавказские пейзажи и сцены из жизни княжества Московского; обитатели Южной Америки предпочитают Гваделупскую Богоматерь и ужасы Страшного Суда, а австрийцы — романтические ландшафты и охотничьи сценки; кроме того, у всех — свои собственные святые, одни любят святого Иосифа видом постарше, другие — Мадонну помоложе.
Таким образом, торговец гравюрами должен был знать вкусы и традиции разных народов, предлагать покупателю то, что подходит ему, учитывая возраст, пол, вероисповедание, профессию и личные пристрастия. Однако случалось иной раз и так, что на каком–нибудь галицийском хуторе потребуют вдруг «Венчание Пресвятой Девы» Рафаэля или «Оплакивание Христа» Микеланджело (эти всегда шли лучше фламандцев), а в Вене или Гейдельберге попросят олеографию со святым Антонием–аббатом, ту самую, где он изображен вместе с поросенком.
